Sidebar

«Спартак» Рафаэлло Джованьоли (1838 — 1915) — один из лучших исторических романов мировой литературы.

Это роман о крупнейшем в истории Римской империи восстании рабов, о его предводителе, римском гладиаторе, имя которого стало символом стремления к свободе, роман о героях и злодеях, о любви и ненависти, о верности и предательстве, о радости побед и горечи поражений.

В настоящем издании публикуются 102 иллюстрации, сделанные к этому произведению известным итальянским художником-баталистом Николо Санези (1818 — 1889). 

Спартак / Перевод с итал.; Рис. на переплете О.Бабкина — М.:«Издательство АЛЬФА-КНИГА», 2016. — 539 с.:ил. — (Большая иллюстрированная серия).

7Бц Формат 70х100/16 Тираж 4 000 экз. 
ISBN 978-5-9922-2243-2

 

 


Глава первая

ЩЕДРОТЫ СУЛЛЫ

а четыре дня до ноябрьских ид (10 ноября) в 675 году римской эры,

в пору консульства Публия Сервилия Ватия Исаврийского и Ап-

пия Клавдия Пульхра, едва только стало светать, на улицах Рима

начал собираться народ, прибывавший из всех частей города. Все

шли к Большому цирку. Из узких и кривых, густо населенных переулков

Эсквилина и Субуры, где жил преимущественно простой люд, валила раз-

ношерстная толпа, люди разного возраста и положения; они наводняли

главные улицы города — Табернолу, Гончарную, Новую и другие, направ-

ляясь в одну сторону — к цирку.

Ремесленники, неимущие, отпущенники, отмеченные шрамами ста-

рики-гладиаторы, нищие, изувеченные ветераны гордых легионов — побе-

дителей Азии, Африки и кимвров, женщины из простонародья, шуты, ко-

медианты, танцовщицы и стайки резвых детей двигались нескончаемой

чередой. Оживленные веселые лица, беззаботная болтовня, остроты и

шутки свидетельствовали о том, что люди спешат на всенародное излюб-

ленное зрелище.

Вся эта пестрая и шумная многочисленная толпа наполняла великий

город каким-то неясным, смутным, но веселым гулом, с которым могло бы

сравниться лишь жужжание тысяч ульев, расставленных на улицах.

7

Римляне сияли от удовольствия; их нисколько не смущало небо, по-

крытое серыми, мрачными тучами, предвещавшими дождь, а отнюдь не хо-

рошую погоду.

С холмов Латия и Тускула дул довольно холодный утренний ветер и

пощипывал лица. Многие из граждан натянули на голову капюшоны пла-

щей, другие надели широкополые шляпы или круглые войлочные шапки;

мужчины старались закутаться поплотнее в зимние плащи и тоги, а жен-

щины — в длинные просторные ст_олы и паллии.

Цирк, построенный в 138 году от основания Рима первым из царей,

Тарквинием Древним, после взятия Апиол был расширен и разукрашен

последним из царей, Тарквинием Гордым; он стал называться Большим с

533 года римской эры, когда цензор Квинт Фламиний выстроил другой

цирк, названный его именем.

Большой цирк, воздвигнутый в Мурсийской долине между Палатин-

ским и Авентинским холмами, к началу описываемых событий еще не до-

стиг того великолепия и тех обширных размеров, какие придали ему

Юлий Цезарь, а затем Октавиан Август. Все же это было грандиозное и

внушительное здание, имевшее в длину две тысячи сто восемьдесят и в

ширину девятьсот девяносто восемь римских футов; в нем могло поместить-

ся свыше ста двадцати тысяч зрителей.

Цирк этот имел почти овальную форму. Западная часть его была среза-

на по прямой линии, а восточная замыкалась полукругом. В западной час-

ти был расположен оппидум — сооружение с тринадцатью арками, под

средней находился главный вход — так называемые Парадные ворота; че-

рез них перед началом ристалищ на арену входила процессия, несшая

изображения богов. Под остальными двенадцатью арками расположены

были конюшни, или «камеры», в которых ставили колесницы и лошадей,

когда в цирке происходили бега, а в дни кровопролитных состязаний, лю-

бимого зрелища римлян, там находились гладиаторы и дикие звери. От оп-

пидума амфитеатром шли многочисленные ряды ступенек, служивших

скамьями для зрителей; ступеньки пересекались лестницами: зрители

всходили по ним, чтобы занять свои места. К этим лестницам примыкали

другие, по которым народ направлялся к многочисленным выходам из

цирка.

Вверху ряды оканчивались аркадами, предназначенными для женщин,

которые пожелали бы воспользоваться этим портиком.

Против Парадных ворот устроены были Триумфальные ворота, через

которые входили победители, а с правой стороны оппидума были располо-

жены Ворота смерти; через эти мрачные ворота служащие цирка при помо-

щи длинных багров убирали с арены изуродованные и окровавленные тела

убитых или умирающих гладиаторов.

8

На площадке оппидума находились скамьи для консулов, высших дол-

жностных лиц, для весталок и сенаторов, тогда как остальные места ни для

кого особо не предназначались и не распределялись.

По арене между оппидумом и Триумфальными воротами тянулась низ-

кая стена длиной приблизительно в пятьсот футов, именовавшаяся хреб-

том; она служила для определения дистанции во время бегов. На обоих ее

концах было несколько столбиков, называемых метами. На середине

«хребта» возвышался обелиск солнца, а по обеим его сторонам расположе-

ны были колонны, жертвенники и статуи, среди которых стояли статуи

Цереры и Венеры Мурсийской.

Внутри цирка по всей его окружности шел парапет высотой в восемнад-

цать футов, он назывался подиумом. Вдоль него пролегал ров, наполнен-

ный водой и огороженный железной решеткой. Все это предназначалось

для охраны зрителей от возможного нападения диких зверей, которые ры-

чали и свирепствовали на арене.

Таково было в 675 году это грандиозное римское сооружение, предназ-

наченное для зрелищ. В огромное здание цирка, вполне достойное народа,

чьи победоносные орлы, уже облетели весь мир, устремилась, ежечасно,

ежеминутно увеличиваясь, нескончаемая толпа не только плебеев, но и

всадников, патрициев, матрон; вид у всех был беззаботный, как у людей,

которых ждет веселая и приятная забава.

Что же происходило в этот день? Что праздновалось? Какое зрелище

привлекло в цирк такое множество народа?

Луций Корнелий Сулла Счастливый, властитель Италии, человек, на-

водивший страх на весь Рим, — быть может, для того, чтобы отвлечь свои

мысли от неисцелимой кожной болезни, которая мучила его уже два го-

да,—велел объявить несколько недель назад, что в продолжение трех дней

римский народ будет пировать за его счет и наслаждаться зрелищами.

Уже накануне на Марсовом поле и на берегу Тибра восседали римские

плебеи за столами, накрытыми по приказу свирепого диктатора. Они шум-

но угощались до самой ночи, а затем пир перешел в разнузданную оргию.

Заклятый враг Гая Мария устроил это пиршество с неслыханной, царской

пышностью; в триклинии, наскоро сооруженном под открытым небом,

римлянам подавались в изобилии самые изысканные кушанья и тонкие

вина.

Сулла Счастливый проявил неслыханную щедрость: на эти празднест-

ва и игры, устроенные в честь Геркулеса, он пожертвовал десятую часть

своих богатств. Избыток приготовленных кушаний был так велик, что

ежедневно огромное количество яств бросали в реку; вина подавали соро-

калетней и большей давности.

Так Сулла дарил римлянам левой рукой часть тех богатств, которые на-

грабила его правая рука. Квириты, в глубине души смертельно ненавидя

9

Луция Корнелия Суллу, принимали, однако, с невозмутимым видом уго-

щение и развлечения, которые устраивал для них человек, страстно нена-

видевший весь римский народ.

День вступал в свои права. Животворные лучи солнца то тут, то там

прорывались сквозь тучи и, разгораясь, золотили вершины десяти холмов,

храмы, базилики и беломраморные стены патрицианских дворцов. Солнце

согрело благодатным теплом плебеев, разместившихся на скамьях Боль-

шого цирка.

В цирке уже сидело свыше ста тысяч граждан в ожидании самых излюб-

ленных римлянами зрелищ: кровопролитного сражения гладиаторов и боя

с дикими зверями.

Среди этих ста тысяч зрителей восседали на лучших местах матроны,

патриции, всадники, откупщики, менялы, богатые иностранцы, которые

приезжали со всех концов Италии и стекались со всего света в Вечный го-

род.

Несмотря на то что баловни судьбы являлись в цирк позже неимущего

люда, им доставались лучшие и более удобные места. Среди разнообраз-

ных и малоутомительных занятий многих римских граждан, у которых за-

частую не было хлеба, а временами и крова, но которых никогда не покида-

ла гордость, всегда готовых воскликнуть: «Noli me tangere — civis romanus

sum!» («He прикасайтесь ко мне — я римский гражданин!»), была одна

своеобразная профессия, заключавшаяся в том, что нищие бездельники

заблаговременно отправлялись на публичное зрелище и занимали лучшие

места для богатых граждан и патрициев; те приезжали в цирк, когда им за-

благорассудится, и, заплатив три или четыре сестерция, получали право на

хорошее место.

Трудно вообразить ту величественную картину, какую являл собою

цирк, заполненный более чем стотысячной толпой зрителей обоего пола,

всех возрастов и всякого положения. Представьте себе красивые переливы

красок разноцветных одежд — латиклав, ангустиклав, претекст, стол, ту-

ник, пеплумов, паллиев; шум голосов, похожий на подземный гул вулкана;

мелькание голов и рук, подобное яростному и грозному волнению бурного

моря! Но все это может дать только отдаленное понятие о той великолеп-

ной, несравненной картине, которую представлял собою в этот час Боль-

шой цирк.

То тут, то там простолюдины, сидевшие на скамьях, извлекали запасы

захваченной из дома провизии. Ели с большим аппетитом — кто ветчину,

кто холодное вареное мясо или кровяную колбасу, а кто пироги с творогом

и медом или сухари. Еда сопровождалась всяческими шутками и прибаут-

ками, не очень пристойными остротами, беззаботной болтовней, громким

хохотом и возлияниями вин: велитернского, массикского, тускульского.

10

Повсюду шла бойкая торговля: продавцы жареных бобов, лепешек и

пирожков сбывали свой товар плебеям, раскупавшим эти дешевые лаком-

ства, чтобы побаловать своих жен и детей. А затем благодушно настроен-

ным покупателям приходилось, разумеется, подзывать и продавцов вина,

чтобы утолить жажду, вызванную жареными бобами. Они пили налитую в

стаканчики кислятину, которую разносчики без зазрения совести выдава-

ли за тускульское.

Семьи богачей, всадников и патрициев, держась отдельно от плебса, ве-

ли веселую, оживленную беседу, выказывая подчеркнутое достоинство в

манерах.

Разодетые в пух и прах щеголи расстилали циновки и ковры на жестких

каменных сиденьях, держали раскрытые зонты над головами прекрасных

матрон и очаровательных девушек, оберегая их от жгучих лучей солнца.

В третьем ряду, почти у самых Триумфальных ворот, между двумя пат-

рициями сидела матрона блистательной красоты. Гибкий стан, стройная

фигура, прекрасные плечи свидетельствовали о том, что это была истин-

ная дочь Рима.

Правильные черты лица, высокий лоб, тонкий красивый нос, малень-

кий рот, губы, на которых, казалось, горело желание страстных поцелуев, и

большие черные живые глаза — все в этой женщине дышало неизъясни-

мым очарованием. Черные, как вороново крыло, густые и мягкие кудри па-

дали ей на плечи и были скреплены надо лбом диадемой, осыпанной драго-

ценными камнями. Туника из белой тончайшей шерсти, обшитая внизу зо-

лотой полосой, обрисовывала ее прелестную фигуру. Поверх туники, нис-

падавшей красивыми складками, был накинут белый паллий с пурпурной

каймой.

Этой роскошно одетой красавице не было, вероятно, еще и тридцати

лет; то была Валерия — дочь Луция Валерия Мессалы, единоутробная се-

стра Квинта Гортензия, знаменитого оратора, соперника Цицерона, кото-

рый стал консулом в 685 году. За несколько месяцев до начала нашего по-

вествования Валерия была отвергнута мужем под благовидным предлогом

ее бесплодия; в действительности же причиной развода были ходившие по

Риму слухи о ее скандальном поведении. Молва считала Валерию распут-

ной женщиной, ей приписывали не слишком целомудренные отношения

со многими поклонниками. Как бы то ни было, при разводе были соблюде-

ны приличия, и честь Валерии не пострадала.

Рядом с Валерией сидел Эльвий Медуллий — существо длинное, блед-

ное, худое, холеное, прилизанное, надушенное, напомаженное и разукра-

шенное; все пальцы его были унизаны золотыми кольцами с самоцветны-

ми камнями, с шеи спускалась золотая цепь с фалерами тонкой работы.

Элегантный наряд дополняла тросточка из слоновой кости, которой Ме-

дуллий играл весьма изящно.

11

На неподвижном и невыразительном лице аристократа лежала печать

скуки и апатии; ему было только тридцать пять лет, а уже все на свете ему

надоело. Эльвий Медуллий принадлежал к высшей римской знати, изне-

женной, проводившей жизнь в кутежах и празднествах и предоставлявшей

плебеям право сражаться и умирать за отечество и его славу. Высокород-

ные олигархи возлагали на простолюдинов заботу покорять царства и на-

роды, а на себя брали только труд жить в роскоши и праздности, проматы-

вать родовые богатства или же грабить провинции, которыми они управ-

ляли.

По другую руку Валерии Мессалы сидел Марк Деций Цедиций, патри-

ций лет пятидесяти, с открытым веселым и румяным лицом, приземистый,

коренастый толстяк с брюшком; выше всего он почитал утехи чревоугодия

и большую часть времени проводил за столом в триклинии. Полдня у него

уходило на отведывание изысканнейших лакомых блюд и соусов, приго-

товляемых его знаменитым поваром, который славился своим искусством

на весь Рим; вторую половину дня этот патриций занят был мыслями о ве-

черней трапезе и предвкушением радостей, которые он снова испытает в

триклинии. Словом, Марк Деций Цедиций, переваривая обед, мечтал об

ужине.

Спустя несколько времени сюда пришел и Квинт Гортензий, чье крас-

норечие снискало ему мировую славу.

Квинту Гортензию не было еще тридцати шести лет. Он посвятил много

времени и труда изучению пластики, различных приемов выражения мыс-

лей и достиг столь высокого совершенства в искусстве сочетать жесты с

речью, что, где бы он ни появлялся — в сенате ли, в триклинии ли, в любом

другом месте, — каждое его движение было исполнено достоинства и бла-

городства, которое казалось врожденным и поражало всех. Одежда его не-

изменно была темного цвета, но зато складки латиклава ниспадали так

гармонично и были уложены так обдуманно, что выгодно оттеняли его

красоту и величавость осанки.

К этому времени он уже успел отличиться в сражениях против италий-

ских союзников в Марсийской, или гражданской, войне и за два года полу-

чил сначала чин центуриона, а затем и трибуна.

Надо сказать, что Гортензий выделялся не только ученостью и высоким

даром слова, — он был также искуснейшим актером; половиной своего

успеха Гортензий обязан был прекрасно звучавшему голосу и тонким де-

кламаторским приемам, которыми он владел в совершенстве и пользовал-

ся так умело, что известнейший трагик Эзоп и знаменитый Росций спеши-

ли на Форум, когда он произносил речь: оба пытались постигнуть тайны

декламаторского искусства, которыми Гортензий пользовался с таким

блеском.

12

Пока Гортензий, Валерия, Эльвий и Цедиций вели беседу и, по выра-

женному Валерией желанию, вольноотпущеннику было приказано прине-

сти таблички, на которых значились имена гладиаторов, сражавшихся в

тот день, процессия жрецов с изображениями богов уже обошла «хребет»,

и на его площадке были установлены эти изображения.

Неподалеку от того места, где сидела Валерия и ее собеседники, стояли

два подростка, одетые в претексты — белые тоги с пурпурной каймой; маль-

чиков сопровождал воспитатель. Одному из его питомцев было четырнад-

цать лет, другому двенадцать, и обоих отличал чисто римский склад ли-

ца — худощавого с резкими чертами и широким лбом. Это были Цепион и

Катон из рода Порциев, внуки Катона Цензора, который прославился во

время второй Пунической войны непримиримой враждой к Карфагену, —

он требовал, чтобы Карфаген был разрушен во что бы то ни стало.

Младший из братьев, Цепион, казавшийся более разговорчивым и при-

ветливым, часто обращался к своему воспитателю Сарпедону, тогда как

юный Марк Порций Катон стоял молчаливый и надутый, с брюзгливым,

сердитым видом, совсем не соответствовавшим его возрасту. Уже с ранних

лет он обнаруживал непреклонную волю, стойкость и непоколебимость

убеждений. Рассказывали, что, когда ему было еще только восемь лет,

Марк Помпедий Силон, один из военачальников во время войны итальян-

ских городов против Рима за права гражданства, явился в дом дяди маль-

чика, Друза, схватил Катона и поднес к окну, угрожая выбросить его на мо-

стовую, если он откажется просить дядю за итальянцев. Помпедий тряс

его и грозил, но ничего не добился: Марк Порций Катон не проронил ни

слова, не сделал ни одного движения, ничем не выразил согласия или стра-

ха. Врожденная твердость духа, изучение греческой философии, в особен-

ности философии стоиков, и подражание суровому деду выработали у это-

го четырнадцатилетнего юноши характер доблестного гражданина. Впо-

следствии он лишил себя жизни после сражения в Утике, унеся в могилу

поверженное знамя латинской свободы, в которое он завернулся, как в са-

ван.

Над Триумфальными воротами, неподалеку от одного из выходов,

сидел, также со своим наставником, мальчик из другой патрицианской

семьи, с воодушевлением разговаривавший с юношей лет семнадцати.

Хотя юноша и был одет в тогу, которую полагалось носить по достиже-

нии совершеннолетия, над губой у него едва пробивался пушок. Он был

небольшого роста, болезненный и слабенький, но на бледном лице, об-

рамленном черными блестящими волосами, сияли большие черные гла-

за; в них светился высокий ум.

Этот семнадцатилетний юноша был Тит Лукреций Кар. Он происходил

из знатного римского рода и впоследствии обессмертил свое имя поэмой

«О природе вещей». Его собеседнику, сильному и смелому двенадцатилет-

13

нему мальчику, Гаю Кассию Лонгину, сыну бывшего консула Кассия, бы-

ло суждено сыграть одну из самых заметных ролей в событиях, предшест-

вовавших падению республики.

Лукреций и Кассий вели оживленную беседу. Будущий великий поэт

последние два-три года часто бывал в доме Кассия, научился ценить в

юном Лонгине его острый ум и благороднейшую душу и сильно привязал-

ся к нему. Кассий также любил Лукреция, их влекли друг к другу одни и те

же чувства и стремления, оба они одинаково мало ценили жизнь, одинако-

во относились к людям и богам.

Поблизости от Лукреция и Кассия сидел Фавст, сын Суллы, хилый, ху-

дой рыжеволосый подросток; с его бледного лица еще не сошли синяки и

ссадины — следы недавней драки; голубые его глаза смотрели злобно и

спесиво — ему льстило, что на него указывают пальцем как на счастливого

сына счастливого диктатора.

На арене сражались с похвальным жаром, хотя и без ущерба для себя,

молодые, еще необученные гладиаторы, вооруженные учебными палица-

ми и деревянными мечами. Этим зрелищем развлекали зрителей до при-

бытия консулов и Суллы, устроившего для римлян любимую забаву и раз-

влечение.

Бескровное сражение, однако, не доставляло никому удовольствия и

никого не интересовало, кроме ветеранов-легионеров и рудиариев, остав-

шихся в живых после сотни состязаний. Вдруг по всему огромному амфи-

театру гулко прокатились шумные и довольно дружные рукоплескания.

— Да здравствует Помпей!.. Да здравствует Гней Помпей!.. Да здравст-

вует Помпей Великий! — восклицали тысячи зрителей.

Помпей, вошедший в цирк, занял место на площадке оппидума, рядом с

весталками, которые собрались тут в ожидании кровавого зрелища, столь

любимого этими девственницами, посвятившими себя культу богини це-

ломудрия. Помпей приветствовал народ изящным поклоном и, поднося

руки к губам, в знак благодарности посылал поцелуи.

Гнею Помпею было около двадцати восьми лет; он был высок ростом,

крепкого, геркулесовского сложения; густые волосы, покрывавшие его

крупную голову, росли на лбу очень низко, чуть не срастаясь с бровями,

нависшими над большими черными глазами красивого миндалевидного

разреза; впрочем, глаза у него были малоподвижны и невыразительны;

строгие и резкие черты лица и могучие формы тела создавали впечатление

мужественной красоты. Конечно, внимательно присмотревшись к его не-

подвижному лицу, наблюдатель нашел бы, что на нем не отразились вели-

кие мысли и деяния человека, который в течение двадцати лет занимал

первое место в Римской империи. Как бы то ни было, уже в возрасте два-

дцати пяти лет он вернулся победителем из похода в Африку, заслужил

триумф и даже самим Суллой—вероятно, в минуту какого-то особого бла-

14

говоления—был назван Великим. Каково бы ни было мнение о Помпее, его

заслугах, деяниях, удачах, но в тот день, когда он вошел в Большой цирк,

10 ноября 675 года, симпатии римского народа были на его стороне. В два-

дцать пять лет он уже был триумфатором и заслужил любовь своих легио-

нов, состоявших из ветеранов, закаленных в невзгодах и опасностях три-

дцати сражений: они провозгласили его императором.

Может быть, подчеркнутое пристрастие к Помпею отчасти объяснялось

тайной ненавистью плебеев к Сулле: не имея возможности проявить эту

ненависть иным путем, они изливали ее в бурных рукоплесканиях и по-

хвалах молодому другу диктатора, единственному человеку, способному

совершать ратные подвиги, равные подвигам Суллы.

Вслед за Помпеем прибыли консулы Публий Сервилий Ватий Исаврий-

ский и Аппий Клавдий Пульхр, которые должны были оставить свои посты

1 января следующего года. Впереди Сервилия, исполнявшего обязанности

консула в текущем месяце, шли ликторы, а впереди Клавдия, исполнявшего

обязанности консула в прошлом месяце, шли ликторы с фасциями.

Когда консулы появились на площадке оппидума, в цирке все встали,

чтобы выразить должное уважение к высшей власти в республике.

Сервилий и Клавдий опустились на свои места, вслед за ними сели и

все зрители; сели и два будущих консула — Марк Эмилий Лепид и Квинт

Лутаций Катулл, которые выбраны были на следующий год в сентябрь-

ских комициях.

Помпей приветствовал Сервилия и Клавдия, они ответили ему любез-

но, почти подобострастно; затем Помпей поднялся и подошел пожать руку

Марку Лепиду, обязанному ему своим избранием: Гней Помпей использо-

вал свою большую популярность в его пользу, вопреки желанию Суллы.

Лепид встретил молодого императора почтительными изъявлениями

преданности; они стали беседовать; второму же консулу, Лутацию Катул-

лу, Помпей поклонился сдержанно и важно.

Несмотря на то что во время избрания консулов Сулла уже не был дик-

татором, он сохранил свое могущество и теперь употребил все свое влия-

ние против кандидатуры Лепида, считая — и не напрасно, — что тот в душе

был его противником и сторонником Гая Мария. Но именно эта оппози-

ция Суллы и благосклонная поддержка Помпея создали в комициях поло-

жение, при котором кандидатура Лепида взяла верх над кандидатурой Лу-

тация Катулла, имевшего поддержку олигархической партии. За это Сул-

ла упрекал Помпея и твердил, что он на выборах в консулы поддерживал

худшего из граждан и препятствовал избрании лучшего.

Как только прибыли консулы, выступление молодых гладиаторов пре-

кратилось, а те гладиаторы, которым действительно предстояло сражаться

в этот день, приготовились к выходу из камер, чтобы, согласно обычаю,

продефилировать перед властями; они ждали только сигнала.

15

Все глаза были устремлены на оппидум, все ждали, когда консулы пода-

дут знак к началу боя. Но консулы, окидывая взглядом ряды амфитеатра,

как будто искали кого-то, желая испросить разрешения. Действительно,

они ждали Луция Корнелия Суллу, человека, сложившего с себя звание

диктатора и все же оставшегося властителем Рима.

Наконецраздались рукоплескания — сначала слабые и редкие, затем

все более шумные и дружные, отдаваясь эхом по арене. Взгляды присутст-

вующих устремились к Триумфальным воротам, через которые, в сопро-

вождении сенаторов, друзей и приверженцев, в это время входил Луций

Корнелий Сулла.

Этому удивительному человеку было тогда пятьдесят девять лет. Он

был довольно высок ростом, хорошо и крепко сложен; шел он медленно и

вяло, как человек, силы которого истощились, — это было следствием не-

пристойных оргий, которым он предавался всю жизнь, а теперь более, чем

когда-либо. Но главной причиной его расслабленной поступи была изну-

рительная и неизлечимая болезнь, наложившая на его черты, на весь его

облик печать преждевременной и печальной старости.

Лик Суллы был поистине ужасен. Правда, черты его были правильны и

гармоничны: высокий лоб, крупный нос с раздувающимися ноздрями,

словно у льва, рот несколько большой, с выпуклыми властными губами.

Его можно было бы назвать даже красивым, в особенности представив себе

эти черты в обрамлении густых белокурых волос с рыжеватым оттенком;

лицо это освещалось серо-голубыми глазами, живыми, глубокими и про-

ницательными. Это были светлые орлиные зеницы, но нередко они похо-

дили и на глаза гиены; в жестоком их взгляде можно было прочесть жела-

ние повелевать и жажду крови.

Когда Сулла воевал в Азии против Митридата, его попросили уладить

спор, возникший между царем каппадокийским Ариобарзаном и царем

парфянским, отправившим к нему своего посла Оробаза. Сулла был тогда

только проконсулом, но, желая, чтобы первенство оставалось за Римом, а

также и за ним самим, Суллой, он, явившись на аудиенцию, сел в среднее

кресло из трех, поставленных в зале, ничуть не сомневаясь, что это почет-

ное место предназначено именно ему; по правую руку он посадил Оробаза,

представителя наиболее могущественного царя Азии, по левую — Арио-

барзана. Парфянский царь почувствовал себя настолько оскорбленным и

униженным, что по возвращении Оробаза казнил его. В посольской свите

Оробаза был некий халдеец, знаток магии, который по лицам людей опре-

делял их душевные способности. Всматриваясь в черты Суллы, он поди-

вился выразительному блеску его звериных глаз и сказал: «Этот человек

непременно будет великим, и я удивлен, как он терпит, что до сих пор еще

не стал первым среди людей».

16

Возвращаясь к Сулле, портрет которого мы здесь набросали, нам надо

объяснить, почему мы назвали его лицо ужасным; оно было поистине

ужасным: покрытое какой-то грязноватой сыпью, с рассеянными там и сям

белыми пятнами, оно было похоже, согласно злой остроте одного афин-

ского шутника, на лицо мавра, осыпанное мукой.

Если лицо Суллы было таким в молодости, то легко понять, каким

страшным оно стало с годами; в жилах диктатора текла дурная золотуш-

ная кровь, а оргии, которым он усердно предавался, обострили болезнь.

Белые пятна и струпья, уродовавшие его лицо, увеличились числом, и те-

перь уж все его тело было усеяно гнойными прыщами и язвами.

Ступая медленно, с видом пресыщенного человека, Сулла вошел в цирк.

Вместо национального паллия или же традиционной тоги на нем была на-

брошена поверх туники из белоснежной шерсти, затканной золотыми ара-

бесками и узорами, нарядная хламида огненно-красного цвета, отороченная

золотом; на правом плече она скреплялась золотой застежкой, в которую

были вправлены драгоценные камни, искрившиеся и переливавшиеся в лу-

чах солнца. Сулла, презиравший весь род людской, и в особенности своих

сограждан, был первым из немногих, надевших греческую хламиду. У него

была палка с золотым набалдашником, на котором с величайшим искусст-

вом был выгравирован эпизод из битвы под Орхоменом в Беотии, где Сулла

разбил наголову Архелая, наместника Митридата. Резчик изобразил, как

коленопреклоненный Архелай сдается Сулле. На безымянном пальце пра-

вой руки диктатора было кольцо с большой камеей из кроваво-красной яш-

мы, оправленной в золото; на камне был изображен акт выдачи Бокхом царя

Югурты. Сулла носил это кольцо не снимая до дня триумфа Гая Мария и

постоянно хвастался им, что вполне соответствовало его характеру. Это ко-

льцо стало первой искрой, зажегшей пламя пагубного раздора между Сул-

лой и Марием.

При громе рукоплесканий сардоническая улыбка искривила губы Сул-

лы, и он вполголоса произнес:

— Рукоплещите, рукоплещите, глупые бараны!

В это время консулы подали сигнал к началу зрелищ; сто гладиаторов

вышли из камер и колонной двинулись по арене.

В первом ряду выступали ретиарий и мирмиллон, которые должны бы-

ли сражаться первыми, и хотя недалека была та минута, когда одному из

них было суждено убить другого, они шли, спокойно беседуя. За ними сле-

довало девять лаквеаторов, в руках они держали трезубцы и сети, которые

должны были накидывать на девятерых секуторов, вооруженных щитами

и мечами; если секуторы не попадали в сети лаквеаторов, последние пре-

следовали спасавшихся бегством секуторов.

Вслед за этими девятью парами шли тридцать пар гладиаторов: сража-

ться должны были по тридцать бойцов с каждой стороны, как бы повторяя

17

в малых размерах настоящее сражение. Тридцать из них были фракийцы,

другие тридцать—самниты; все—красивые и молодые, рослые, сильные и

мужественные люди.

Гордые фракийцы были вооружены короткими, кривыми мечами; в ру-

ках у них были небольшие квадратные щиты с выпуклой поверхностью, на

головах — шлемы без забрала; это было их национальное вооружение. Все

они были в коротких ярко-красных туниках, на их шлемах развевались по

два черных пера. У тридцати самнитов было вооружение воинов народа

Самния: короткий прямой меч, небольшой закрытый шлем с крыльями,

маленький квадратный щит и железный наручник, закрывавший правую

руку, не защищенную щитом, и, наконец, наколенник, который защищал

левую ногу. Самниты были в голубых туниках, на шлемах у них развева-

лись белые перья.

Шествие завершали десять пар андабатов в белых туниках; вооружены

они были только короткими клинками, скорее похожими на ножи, чем на

мечи; на головах их были шлемы с опущенными глухими забралами, в ко-

торых прорезаны были неправильно расположенные и чрезвычайно мале-

нькие отверстия для глаз. Эти двадцать несчастных, брошенных на арену,

сражаясь друг с другом, словно играли в жмурки; они долго развлекали

публику, вызывая взрывы хохота, до тех пор, пока лорарии, подгоняя про-

тивников раскаленными железными прутьями, не сталкивали их вплот-

ную, чтобы они убивали друг друга. Только качественные игровые автоматы для любителей игры в казино!

Сто гладиаторов обходили арену под рукоплескания и крики зрителей.

Подойдя к тому месту, где сидел Сулла, они подняли голову и, согласно

наставлению, данному ланистой Акцианом, воскликнули хором:

— Привет тебе, диктатор!

— Ну что ж, хороши! — заметил Сулла, обращаясь к окружающим. Он

осматривал дефилировавших мимо него гладиаторов опытным глазом

победителя во многих сражениях. — Храбрые и сильные юноши! Нам

предстоит красивое зрелище. Горе Акциану, если будет иначе! За эти пять-

десят пар гладиаторов он взял с меня двести двадцать тысяч сестерций,

мошенник!

Процессия гладиаторов обошла арену цирка и, приветствовав консу-

лов, вернулась в камеры. На арене, сверкающей, как серебро, остались ли-

цом к лицу только два человека: мирмиллон и ретиарий. При всей эффективности препарата careprost цена на него вполне доступна для любой девушки.

Все затихло, и глаза зрителей устремились на двух гладиаторов, гото-

вых к схватке. Мирмиллон, галл по происхождению, белокурый, высокий,

ловкий и сильный красавец, в одной руке держал небольшой щит, а в дру-

гой—широкий и короткий меч, на голове у него был шлем, увенчанный се-

ребряной рыбой. Ретиарий, вооруженный только трезубцем и сетью, оде-

тый в простую голубую тунику, стоял в двадцати шагах от мирмиллона и,

казалось, обдумывал, как лучше поймать его в сеть. Мирмиллон, подав-

18

—Привет тебе, диктатор!

шись корпусом вперед и опираясь на вытянутую левую ногу, держал меч

почти прижатым к правому бедру, ожидая нападения.

Внезапно, сделав огромный прыжок, ретиарий очутился в нескольких

шагах от мирмиллона и с быстротою молнии бросил на противника сеть.

Но тот отскочил и, пригнувшись к самой земле, увернулся от сети, затем

ринулся на ретиария, который, поняв свой промах, пустился стремительно

бежать. Мирмиллон бросился преследовать его, но ретиарий, более лов-

кий, описав полный круг, успел добежать до того места, где лежала сеть, и

подобрал ее. Едва он выпрямился, как мирмиллон настиг его, и в тот миг,

когда он готов был обрушить на ретиария страшный удар, тот повернулся

и кинул на противника сеть, но мирмиллон на четвереньках отполз в сто-

рону, быстрым прыжком вскочил на ноги, и ретиарий, уже направивший

на него трезубец, только царапнул остриями по щиту галла. Тогда ретиа-

рий снова бросился бежать.

Толпа недовольно загудела: она считала себя оскорбленной тем, что

гладиатор осмелился выступать в цирке, не умея в совершенстве владеть

сетью.

На этот раз мирмиллон, вместо того чтобы бежать за ретиарием, повер-

нул в ту сторону, откуда мог ожидать приближения противника, и остано-

вился в нескольких шагах от сети. Ретиарий, разгадав его маневр, помчал-

ся обратно, держась около «хребта» арены. Добежав до Триумфальных во-

рот, он перескочил хребет и очутился в другой части цирка, около своей се-

ти. Мирмиллон, поджидавший его тут, набросился на него и стал наносить

удары, а тысячи голосов кричали в ярости:

— Бей его, бей! Убей ретиария! Убей разиню! Убей труса! Убей, убей!

Пошли его ловить лягушек на берегах Ахеронта!

Ободренный криками толпы, мирмиллон продолжал наступать на ре-

тиария, а тот, сильно побледнев, старался держать противника на расстоя-

нии, размахивал трезубцем, кружил вокруг мирмиллона, напрягая все си-

лы и стараясь схватить свою сеть.

Неожиданно мирмиллон, подняв левую руку, отбил щитом трезубеци

проскользнул под ним; его меч готов был поразить грудь ретиария, как

вдруг последний ударил трезубцем по щиту противника и бросился к сети,

однако недостаточно ловко и быстро: меч мирмиллона ранил его в левое

плечо, брызнула сильной струей кровь. Но ретиарий все же убежал со

своей сетью; сделав шагов тридцать, он повернулся к противнику и громко

закричал:

— Рана легкая! Пустяки!..

Минуту спустя он стал напевать:

Красавецгалл, приди, приди,

Ищу я рыбу в заводи,

А не тебя... Приди ж, приди!

20

Веселый взрыв смеха послышался после строфы, пропетой ретиарием;

его хитрая выдумка удалась: он завоевал симпатии публики; раздались ап-

лодисменты в честь безоружного, раненого, истекающего кровью челове-

ка, которому жизненный инстинкт подсказал, что надо найти в себе муже-

ство шутить и смеяться.

Взбешенный насмешками противника, загоревшись завистью, ибо тол-

па явно выказывала теперь симпатию к ретиарию, мирмиллон с яростью

набросился на него. Но ретиарий, отступая прыжками и ловко избегая уда-

ров, крикнул:

— Приди, галл! Сегодня вечером я пошлю доброму Харону жареную

рыбу!

Эта новая шутка еще больше развеселила толпу и вызвала новое напа-

дение мирмиллона. На этот раз ретиарий очень удачно набросил свою

сеть — его враг запутался в ней. Толпа неистово рукоплескала.

Мирмиллон, стараясь освободиться, все больше запутывался в сети;

зрители громко хохотали. Ретиарий помчался к тому месту, где лежал тре-

зубец, поднял его и, возвращаясь бегом, закричал:

— Харон получит рыбу! Харон получит рыбу!

Однако когда он приблизился к своему противнику, тот отчаянным уси-

лием могучих рук разорвал сеть, и она упала к его ногам, освободив ему ру-

ки. Он мог теперь встретить нападение врага, но двигаться ему было невоз-

можно.

21

Толпа снова разразилась рукоплесканиями. Она напряженно следила за

каждым движением, за каждым приемом противников. Исход поединка за-

висел от любой случайности. Лишь только мирмиллон разорвал сеть, рети-

арий подбежал к нему и, изловчившись, нанес сильный удар трезубцем.

Мирмиллон отразил удар с такой силой, что щит разлетелся на куски. Тре-

зубецвсе-таки ранил гладиатора, брызнула кровь — на его обнаженной ру-

ке были теперь три раны. Но почти в то же мгновение мирмиллон схватил

левой рукой трезубеци, бросившись всей тяжестью тела на противника,

вонзил ему лезвие меча до половины в правое бедро. Раненый ретиарий,

оставив трезубецв руках противника, побежал, обагряя кровью арену, и,

сделав шагов сорок, упал на колено, затем рухнул навзничь. Мирмиллон,

увлеченный силой удара и тяжестью своего тела, тоже свалился, затем

поднялся, высвободил ноги из сетей и ринулся на упавшего противника.

Толпа бешено рукоплескала в эти последние минуты борьбы, рукоплес-

кала и тогда, когда ретиарий, опираясь на локоть левой руки, приподнялся

и обратил к зрителям свое лицо, покрытое мертвенной бледностью. Он

приготовился бесстрашно и достойно встретить смерть и обратился к зри-

телям, прося даровать ему жизнь не потому, что надеялся спасти ее, а толь-

ко следуя обычаю.

Мирмиллон поставил ногу на тело противника и приложил меч к его

груди; подняв голову, он обводил глазами амфитеатр, чтобы узнать волю

зрителей.

Свыше девяноста тысяч мужчин, женщин и детей опустили большой па-

лецправой руки книзу: это был знак смерти, и меньше пятнадцати тысяч

добросердечных людей подняли руку, сжав ее в кулак и подогнув большой

палец, — в знак того, что побежденному гладиатору даруется жизнь.

Среди девяноста тысяч человек, обрекших ретиария на смерть, были и

непорочные, милосердные весталки, желавшие доставить себе невинное

удовольствие: зрелище смерти несчастного гладиатора.

Мирмиллон уже приготовился прикончить ретиария, как вдруг тот,

схватив меч противника, с силой вонзил его себе в сердце по самую руко-

ятку. Мирмиллон быстро вытащил меч, покрытый дымящейся кровью.

Тело ретиария выгнулось в жестокой агонии, он крикнул страшным го-

лосом, в котором уже не было ничего человеческого:

— Проклятые! — и мертвым упал навзничь.__


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Back to top