Нормы поведения людей в отношениях друг к другу, к обществу и окружающему миру как структурообразующий элемент культуры

Переход к интеллектуальной деятельности был необходимым, неизбеж­ным, а значит – закономерным условием процесса становления человека. Видимо, это и есть то «определённое направление эволюции живого вещества», открытое ещё в средине ХІХ века[1]. В настоящее время идёт неуклонное складывание ноосферы, которая является «новым геологическим эволюционным изменением биосферы»[2]. Осознание того, что В.И. Вернадский назвал извечностью жизни[3], неизбежности появления разума в результате эволюции живого вещества, заставляет осознать «непреодолимую мощь свободной научной мысли, величайшей творческой силы Homo Sapiens, человеческой свободной личности, величайшего нам известного проявления ее космической силы, царство которой впереди»[4].

Закономерности перехода к интеллектуальной деятельности просматриваются еще в животном мире – например: животные, особенно высшие, в экстремальных условиях (когда они резко и неожиданно выброшены из своей нишы), способны к проявлению удивительной сообразительности, или инсайта[5] (озарения). Действия такой особи находятся на грани интеллектуальной. Способность к инсайту возрастает, видимо, в геометрической про­грессии с усложнением организации нервной системы, а у человекообразных обезьян эта способность реализуется даже при небольших отклонениях от стандартных параметров нишы.

Вид, у популяции (или нескольких популяций) которого были задейство­ваны механизмы эволюции в направлении к преобладанию интеллектуальной деятельности, то есть к становлению человека, безусловно должен был нахо­дится именно вне своей ниши, он постоянно находился в экстремальных ус­ловиях, а это значит, что деятельность особей постоянно должна была нахо­диться на грани интеллектуальной. Строго говоря, популяции, выброшенные из своей нишы, обречены на вымирание, и только небольшая их часть приспосабливается к новой нише. Но у предчеловека была реализована третья возможность – он не пошел по пути приспособления к новым условиям, а начал приспосабливать окружающий мир к своей природе, создавая искусственную среду обитания, о чем говорилось выше. Однако это возможно только в том случае, если вид перешел к деятельности интеллектуальной, предпосылки к чему очевидно существовали. И где-то, скорее всего в Африке, возможно сразу в нескольких регионах, в какое-то время, пока что нам не известное, но не менее двух с половиной миллионов лет назад (по календарному времени), грань, отделяющая действия по приспособлению к условиям существования популяции от интеллектуальной деятельности, неизбежно была преодолена. Возможно, такие условия возникали неоднократно, и на­чало пути к интеллектуальной деятельности было не одноразовым событием. Несомненно, если бы вид, который эволюционировал в человека, не смог проделать этот путь, то его реализовал бы другой вид.

Тем не менее, популяция, или несколько популяций одного из видов рода Homo совершили переход к интеллектуальной деятельности. Остальное довершил отбор. Он поставил в исключительно выгодные условия популяции, у которых интеллектуальная деятельность занимала всё большее место, пока не стала главной, и переход к ней не стал необратимым. (Разумеется, нарисованная картина только схема, вероятно даже далеко не точная, на самом деле всё невероятно сложнее и драматичнее). Тем не менее, отбор закрепил морфологические изменения, которые содействовали интеллектуальной деятельности. О механизме таких изменений известно пока что очень мало[6]. Пока что мы можем вести речь только о том, что в конечном итоге появился человек современного вида. (Еще раз напомню, что по вопросу о происхождении живого вещества на Земле, автор придерживается взглядов В.И. Вернадского о вечности жизни, которая является таким же неотъемлемым атибутом сущего, как вещество и энергия и неотделима от них[7]).

С переходом к интеллектуальной деятельности возрастает роль и приоб­ретает ведущее значение эволюция отношений внутри группы и между груп­пами людей. В настоящее время наиболее распространена следующая точка зрения на проблему: истоком группового отбора явилось то обстоятельство, что неспециализированный вид, который эволюционизировал в человека, мог вести наземное существование только организованным в группы: «перво­бытные стада» или «орды» по терминологии разных школ и направлений эт­нологии и истории первобытности[8]. Считается, что основным направлением группового отбора являлось преодоление так называемого зоологического индивидуализма. (Нужно, однако, заметить, что в животном мире это явление в чистом виде не наблюдается, поэтому определение «зоологический индивидуализм» воспринимается в генетической антропологии как абстракция и употребляется с оговорками).

Вспомним, что все виды определенным образом организованы в био­сфере. Одними из таких форм организации были стая (это понятие применя­ется преимущественно к хищникам), и стадо (термин чаще употребляется по отношению к группам травоядных копытных). С этими формами организации чаще всего и отождествляли организацию древнейших пралюдей. Наблюдения за такими сообществами в животном мире показывают, что в них, как абсолютные, действуют определенные нормы, на основании которых четко определяется место каждой особи в иерархии группы. Иерархия же в животном мире достаточно жестко регламентирует поведение особей. Это касается, в первую очередь, удовлетворения пищевого и полового инстинктов, а также преимуществ при выборе более удобного и безопасного места для отдыха в обстановке, свободной от явной внешней угрозы.

Регулирование отношений между особями в предчеловеческой стае, стаде или орде, имело еще большее значение, чем в сообществах других видов. Особенно большое значение имело регулирование отношений между полами, регламентация репродуктивного поведения. От этого зависели отношения между мужскими особями, а от состояния этих отношений – шансы данной группы выжить. Такое значение регулирования половых отношений у пред­человека обусловлено тем, что, по мнению большинства исследователей, это существо было созданием гиперсексуальным: у него был не эстральный, а менструальный репродукционный цикл. Самка была готова к спариванию и воспроизводству потомства в популяции не в короткие периоды эструса, ко­торые повторяются циклично с периодами в полгода, год или два года (как у львов и слонов), а в продолжение всего репродукционного периода за исклю­чением коротких перерывов на менструации, да более или менее длительных периодов избегания до родов и после них. Опасность столкновения между мужскими особями превращалась в опасность самому существованию кол­лектива, потому регулирование отношений между полами в первобытном стаде, стае или орде, выдвинулось в ряд первоочередных проблем, если не в самую жизненно важную проблему. Видимо важную роль в становлении системы регулирования отношений между полами сыграло то, что в некоторых направлениях психологии известно как инстинкт самосохранения, тесно связанный с эмоциями[9].

С другой стороны, биологические предпосылки необходимости регули­рования половых отношений, в условиях всё большего нарастания значения интеллектуальной деятельности, требовали перерастания системы доминиро­вания, как регулятора отношений между особями, в качественно новую сис­тему. Она могла быть основана только на осознании каждой особью своей принадлежности к определенному коллективу. И новая система также, на первых порах существования, уже общества, хотя и первоначального, должна была стать системой регулирования отношений между полами в первую оче­редь. Скорее всего, это была система табу в самых ранних её вариантах, ко­торая сама прошла в дальнейшем длинный и сложный путь развития.

Система табу была, по существу, реализацией осознания необходимости регулирования отношений в обществе, а не системой неосознанных запретов, как это представлялось раньше. Эта система вполне определенно отвечала на вопрос как регулировать те или иные отношения, и в этом смысле, в целом соответствовала системе рациональных знаний, иными словами, была полно­стью системой научной[10]. Но она не отвечала на вопрос: почему необходимо выполнять требования табу, что, вероятно, и послужило обоснованием к оп­ределению табу как системы неосознанных запретов. Но, исходя из точки зрения В.И. Вернадского[11], которая является одной из базовых в генетиче­ской антропологии, мы вынуждены сделать вывод, что система табу всё же является рациональным знанием. То есть – эта система с момента своего воз­никновения подверглась эмпирической научной обработке.

Объяснение же почему человек должен поступать в разных ситуациях так или иначе, при конструктивном подходе к познанию мира, не могло быть другим, кроме как мифическим. Но миф есть общий способ освоения челове­ком окружающего мира[12], способ, характерный только для интеллектуальной деятельности. Осмысление первобытным человеком системы табу ничем принципиально не отличается от научной мысли – оно находится в ее рамках. Мне кажется, что это обстоятельство снимает вопрос о принципиальных от­личиях первобытного мышления от мышления современного человека[13] и подтверждает вывод К. Леви-Строса о том, что мышление первобытного че­ловека было одинаково логическим, таким, как и у современного[14].

Реализация табу осуществлялась через предметную деятельность, была тесно связана с рациональным и эмоциональным познанием. Это значит, что система табу, с одной стороны, была результатом интеллектуальной деятельности, и через эту деятельность реализовалась. А с другой – система табу была важнейшей частью как психического склада личности, так и психической характеристики определённой группы[15]. Нужно признать, что это и есть тот важнейший аспект, который характеризует систему табу как элемент этнической культуры.

Осмысленная и усвоенная при помощи мифического объяснения, система табу послужила основой созданных и освященных религией норм поведения. Не случайно нормы поведения человека являются основой структуры любой религиозной системы и выступают первоначально в виде запретов на опреде­ленные действия в определенных ситуациях. Примером могут служить из­вестные всем ветхозаветные десять заповедей. Они запрещающие. Прескриптивные (предписанные) нормы поведения в религиозных системах, такие, например, как моральные принципы Нагорной проповеди, свидетельствуют о более позднеем их происхождении. С возникновением этики как особой отрасли знаний, закрепилось и название этого элемента человеческой культуры – мораль.

Возникновение морали, как видим, также тесно связано с интеллектуаль­ной деятельностью, она невозможна вне этой деятельности. Со своей сто­роны, мораль всегда является одним из главных мотивов этой деятельности. Отметим, что не только труд, но также рациональное и эмоциональное познание получают в морали своё обоснование и оправдание. Моральные принципы, также, могут выступать и как обоснование осуждения тех или иных направлений или результатов интеллектуальной деятельности. Можно сделать вывод, что не только возникновение морали тесно связано с интеллектуальной деятельностью, но её и функционирование является «регулятором» этой деятельности.

С другой стороны и мораль проявляется в полной мере именно в интел­лектуальной деятельности. Мораль и складывается, в значительной степени, как система взаимоотношений между людьми в процессе организации производства, распределения и потребления, причем, не только в сфере так называемого материального производства, а и в сферах рационального и эмоционального познания. Сложность этих взаимоотношений, невозможность, а часто и недопустимость их регулирования на основе чисто экономических средств, свидетельствует о том, что вместе с интеллектуальной деятельностью, становление и развитие норм поведения людей на межличностном уровне, на уровне коллективном и общественном, наконец, на биосферном уровне (последний уровень включает в себя все предыдущие) – то, что называется моралью, – является структурообразующим элементом культуры. Очевидно, что нормы морали также присутствуют в любой этнической культуре в каком бы виде они ни проявлялись: то ли в виде табу, то ли как нормы поведения, освященные религией, а возможно и в виде бесконечных «кодексов чести», которые обычно опираются на какую либо философскую, социальную, политическую или идеологическую системы со ссылкой на приспособленный к своим нуждам вариант этической теории, который, тем не менее, провозглашается наукой. Впрочем, этот сюжет требует глубокого философского осмысления и тщательной научной обработки.

В процессе первоначально возникающих и развивающихся межэтниче­ских контактов, а затем и постепенно формирующегося в процессе историче­ского развития человеческого общества, также очень медленно, складывается представление о единстве человечества, причем процесс этот нельзя считать завершенным. Разумеется, при формировании представления о единстве че­ловечества, неизбежно некоторые из моральных норм приобретали общече­ловеческий характер. Однако они в любом случае реализуются через дея­тельность и поведение конкретного, реального человека. Причем эти нормы могут по разному объясняться, иметь разную формулировку, по разному ос­вящаться и канонизироваться. Точно так же, как нет человека вне этнической системы, не существует и морали вне этнической культуры. Этнический ха­рактер моральных норм подтверждается, кроме всего прочего, тем, что мо­раль всегда разделяет судьбу этнической культуры, и каждый новый этноге­нез вынужден вырабатывать свою мораль, используя те нормы, которые при­обрели общечеловеческий характер, а также нормы поведения, которые были характерны для этногенезов, из осколков которого формируется новый этно­генез. Новый этногенез обязательно вносит в мораль свои элементы, которые могут заключаться «всего лишь» в смене иерархии и связанных с ней при­оритетов. Этические приоритеты в этногенетических процессах могут служить для диагностики того явления, которое Л.Н.Гумилёв назвал антисистемой[16]. Вышесказанное требует хотя бы самых сжатых пояснений.

Нормы морали, как общечеловеческая ценность, так же как и труд, ра­циональное и эмоциональное познание, осмыслены достаточно поздно, при­чем процесс осмысления начался, скорее всего, на исходе так называемого первобытного общества, и, по существу, не завершен до настоящего времени. Очевидно только одно, что начало этого процесса зафиксировано в мифах, преданиях, религиозных системах, в которых человек уже противопоставля­ется остальному сущему. Трудно сказать, когда процесс осознания моральных норм как общечеловеческой ценности стал необратимым, но эта мысль уже была зафиксирована в «Ригведе»[17] и других памятниках древнейшей мысли, но даже у античных авторов, не смотря на то, что они выделяют человека из предметов другого мира, присутствует иерархия человеческих сообществ: «варвар» не мог быть равным эллину, и даже эллин не афинянин был ниже последнего в Афинах. (Для иллюстрации достаточно вспомнить историю семьи Перикла[18]). В первобытном обществе, нормы поведения, строго говоря, распространялись только на тот коллектив, в котором они, эти нормы, были элементами этнической культуры. Не случайно самоназвание большинства «племен», которые наблюдались европейцами после «эпохи великих географических открытий», например, в Америке, имели самоназвание «человек», «люди», иногда с добавлением места проживания: «люди леса» и так далее[19]. Отношения к людям, которые не относятся к «своим», такие же, как и отношения к другим объектам окружающего мира. Даже, например, в более позднее время, Десять заповедей Ветхого завета первоначально должны были исполняться как нормы поведения, обязательные для представителей складывающегося древнесемитского племени – евреев, этногенез которого начался (на основе данных Ветхого завета), на базе реликтов израильского и иудейского этногенезов, которые завершили свой цикл, с участием вавилонского, аккадского и, возможно, некоторых других «субстратов». Следование им было обязательным в отношении к соплеменникам, и совсем не обязательным в отношениях с представителями других племен – не евреев. Это четко прослеживается в Ветхом завете, Талмуде, Кабалле. И именно это обстоятельство и есть «главная база» критики Ветхого Завета как со стороны протестантизма, так и со стороны нехристианских конфессий, а позже – и так называемого атеизма. Только христианская мораль в средиземноморском ареале (игравшем тогда роль Ойкумены), смогла преодолеть эту этническую ограниченность Ветхого Завета простым тезисом о том, что для Господа «несть ни иудея, ни эллина», лишив одновременно евреев ореола богоизбранности и возможности использовать религиозную систему как основание для еврейского этногенеза провозглашать свою исключительность в среде других этногенезов. После этого события, исторически, любой фундаментализм, в том числе и исламский, уже преодолен этим простым христианским тезисом: Для Господа «несть ни иудея, ни эллина», что делает христианство враждебным любым «национальным» религиозным системам, провозглашающим богоизбранность обслуживаемого населения. Именно потому христианство будет враждебно восприниматься не только ортодоксальным иудаизмом, но и многочисленными «неоязыческими» культами, которые, чаще всего преследуют чисто политические, а то и откровенно коммерческие цели. Нужно отметить, что этот же христианский тезис выводит религию из числа исключительно функциональных элементов культуры, и возвращает ей роль пути познания окружающего мира, который равноценен рациональному, эмоциональному и философскому путям познания.

Разумеется, означенные проблемы также требуют тщательных исследований, и не только научных.

Эмпирически можно определить, что этические, или моральные нормы, превращаются в общечеловеческие ценности только через их «апробацию» в качестве элементов этнических культур, и именно в таком качестве стано­вятся основой так называемого обычного права, которое и носит соответст­вующуе этнонимическое, а то и патронимическое название: «Русская правда», «Салическая правда», «Законы Хамурапи» и многочисленные другие. С течением времени они превращаются в более общие системы, примером чего может служить так называемое Римское право, аналоги которого можно найти и в других ранних государственных образованиях. Тем не менее, этнический характер норм поведения людей в отношениях друг к другу, к коллективу и обществу, к окружающему миру, и в настоящее время просматривается достаточно отчетливо.

Вышесказанное, понятно, есть не более, чем схема, причем, чрезвычайно упрощенная. В действительности всё несравненно сложнее, интереснее, и реализуется во множестве вариантов, количество которых одного порядка с количеством членов математического ряда, который характеризует семейную организацию. Однако этот сюжет, безусловно, требует специального иссле­дования, результаты которого невозможно будет сформулировать в нескольких общеизвестных терминах. Просматривается очевидное несоответствие существующей терминологии возникающим задачам этнологического исследования. Более того, объём и содержание определений и понятий, с точки зрения генетической антропологии, должно быть на порядок выше современных. В противном случае исследование неизбежно «захлебнется» в информационном потоке, в котором любое определение и понятие «размывается» многозначностью терминологии, что видно на примере современной культурологи, которая в настоящее время переживает острейший кризис. Терминологический аппарат – один из главных предметов исследования генетической антропологии.

[1] Вернадский В.И. Несколько слов о ноосфере. //В.И. Вернадский. Битосфера и ноосфера. – С. 476.
[2] Там же. – С. 482.
[3] Вернадский В.И. Начало и вечность жизни //Вернадский В.И. Начало и вечность жизни. М.: Советская Россия, 1989. С. 87 – 93.
[4] Вернадский В.И. Проблема времени в современной науке. //В.И. Вернадский. Битосфера и ноосфера. – С. 519.
[5] Мак-Фарленд. Поведение животных. – С. 295 – 306; Акимушкин И.. Проблемы этологии. – М.: Молодая Гвардия, 1985. – С.11 – 36.
[6] Фогель Ф., Мотульски А.. Генетика человека: В 3-х т. Т. 3:– С. 5 – 46.
[7] Вернадский В.И. Научная мысль как планетарное явление.
[8] См., например: История первобытного общества: Общие вопросы. Проблемы антропосоциогенеза. – С. 16, 19, 21 – 23, 25, 70, 130, 243, 306, 312, 314, 318, 319, 335, 336, 353 – 355, 359, 361, 364, 365, 373, 380, 385, 387, 388, 401, 407 – 410.
[9] Фарби К.Э. Основы зоопсихологии. – М.: Изд-во МГУ, 1976. – С. 41 – 63.
[10] Вернадский В.И. Несколько слов о ноосфере. //В.И. Вернадский. Битосфера и ноосфера. – С. 481.
[11] Вернадский В.И. Научная мысль как планетарное явление. – С. 173, 236, 241.
[12] Лосев А.Ф. Диалектика мифа //Лосев А.Ф. Философия, мифология, культура. – М.: ИПЛ, 1991.
[13] Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. //Леви-Брюль Л. Сверхъествественное в первобытном мышлении. – М.,: 1994. – С. 7 – 372.
[14] Леви-Строс К. Структурная антропология. – С. 206 – 207.
[15] Фрейд З. Тотем и табу // Фрейд З. «Я» и «Оно». Труды разных лет. В двух книгах. Книги 1 и 2. – Тбилиси: Мерани, 1991. – С. 193 – 350.
[16] Гумилёв Л.Н. Этносфера: История людей и история природы. – М.: Экопрос, 1993. – С. 317 – 480.
[17] Ригведа. Мандалы 1 – 4. – М.: Наука, 1989; Ригведа. Мандалы 5 – 8. – М.: Наука, 1989.
[18] Кравчук А. Перикл и Аспазия. – М.: Наука, 1991. – 268 с.
[19] Леви-Строс К. Мифологики: Сырое и приготовленное. – М.: ИД «Флюид», 2007. – 423 с.; Леви-Строс К. Мифологики:От меда к пеплу. – М.: ИД «Флюид», 2007. – 441 с.; Леви-Строс К. Мифологики: Происхождение застольных обычаев. – М.: ИД «Флюид», 2007. – 461 с.; Леви-Строс К. Мифологики:Человек голый.– Это издание взято в качестве примера только потому, что К. Леви-Строс приводит самоназвания множества «племен» Америки и перевод этих названий, что полностью подтверждает сказанное выше. Можно было бы привести данные других авторов, но, видимо, этого достаточно.

  • Комментарии
Загрузка комментариев...