Я вам расскажу про то, что будет,
Я вам открою такие дали…
1

То, что Вы, если будет на то время и желание, прочитаете, ни в коем случае не претендует на истину в последней инстанции – их достаточно написано и напечатано о Поэте. Это также и не «фундаментальное исследование» критика, ибо таковым я не являюсь. Это и не исполняемые взахлёб выражения глубочайшего уважения и высочайшего почитания, чаще всего пустопорожние, а то и плохо сыгранная (с точки зрения зрителя) лесть и ложь. Это просто заметки читателя, слушателя и зрителя о том, что сделал Поэт, может быть через несколько неожиданное восприятие (автор профессиональный этнограф).

3272298032 47bb15dcb2 z 

(photo by Igor Palmin 

 

Сначала моё отношение к текстам о Владимире Семёновиче. Не важно, это тексты напечатанные, опубликованные на электронных носителях, или просто озвученные. Их чрезвычайно много. Далеко не со всеми и нужно знакомиться, так как часто это либо «Высоцкий в моей жизни» –что не худший вариант, либо «Я в жизни Высоцкого». Безусловно, вне всякого разбора и комментариев, нужно принимать воспоминания и высказывания родных и близких Поэта, даже если они противоречат друг другу. − это ближайшие родственники: родители, жёны, дети, а так же друзья поэта. Их точка зрения не может не быть субъективной, их высказывания не могут не быть «без эмоций», а эмоции всегда адресны – таково их свойство.

Есть несколько биографий и «летописей жизни» Поэта, но далеко не все они избавлены от конъюнктурного влияния, и потому много теряют в критической или панегирической частях. Есть также много ничего не значащих высказываний на юбилеях и официальных мероприятиях, как правило, весьма красиво оформленных и обставленных, как это умеют делать актёры, музыканты и стихотворцы. И особняком стоит четырёхсерийная работа Эльдара Рязанова, первая редакция которой была показана еще в восьмидесятых годах прошлого века. (Автор этой статьи записал когда то фонограмму фильма ещё на бобинный магнитофон). Вторая редакция этой работы вышла в прошлом году, правда, в некоторых местах заметно «причесанная», что несколько снижает её информативную ценность и публицистическое звучание. Тем не менее, это, на мой взгляд, лучшее о Поэте. Вызывает глубокое уважение и деятельность сына Владимира Семёновича – Никиты и его матери – Людмилы Владимировны, по сохранению доброй памяти об отце и бывшем муже, а ещё больше, по защите доброго имени Поэта. Но об этом нужно говорить отдельно.

«Я – поэт. Этим и интересен» – так написал другой Поэт – тоже Владимир, по фамилии Маяковский. Но это мог бы сказать и Владимир Семёнович, так как он всегда в первую очередь считал себя поэтом. Потому мы вправе говорить только о том, что он успел сделать, – он сам настаивал только на такой теме. Что Поэт не успел или мог бы сделать – об этом мог бы сказать только он сам. Другие вправе иметь только догадки, предположения, домыслы, или запоздалые пожелания. Потому данные сюжеты также остаются за рамками предлагаемых записок.

Это принципиальная позиция, ибо о Поэте можно писать только так.

То, что Владимир Семёнович есть прежде всего и во всём Поэт – бесспорно. Характерной особенностью было то, что в любом деле: будь то музыка, стихи, исполнение песен или ролей в театре или кино – всегда чувствуется душа Поэта. Этим отличается и его литературное творчество от произведений большинства профессиональных поэтов второй половины ХХ века. Многие из них блестяще владели техникой стихосложения, часто их произведения являются очень глубоким и чрезвычайно эмоциональным исследованием предмета – искусство и есть эмоциональное познание – но подавляющее большинство произведений профессиональных поэтов не являются поэзией, ибо в них отсутствует Душа. Есть глубочайшая мысль, есть сильные эмоции, есть блестящая, суперпрофессиональная техника, но нет незримой субстанции – Души.

Что бы ни делал поэт, если он таковым является: пишет или исполняет музыку, пишет стихи или прозу, поет песни или оперные партии, является живописцем, скульптором, графиком, архитектором, живёт в роли на сцене и экране или является режиссёром, или это учёный (не важно в какой отрасли научного знания), священнослужитель, Мастер в каком либо деле, – в его произведениях всегда часть его души. Потому истинных Поэтов чрезвычайно мало, и это особенно заметно на примере известных людям стихотворцев, прозаиков, композиторов, исполнителей, актёров, режиссёров, художников. Так было всегда. У Владимира Семёновича даже в самых технически несовершенных произведениях (разумеется, несовершенных с точки зрения приверженцев и последователей тех или иных течений в искусстве) – всегда присутствует Душа, и уже потому эти произведения Поэзия.

Конечно, это чувствовали все. И это вызывало не только восхищение, признание, даже преклонение, но и зависть – явную и тайную, иногда замаскированную притворно дружественными отношениями, неприязнь, злобу и вражду, которые выражались по-разному, и которые, опять же, возникали и культивировались, в первую очередь, в «своей» среде. И эти «негативы» были гораздо опаснее и изощреннее официальных и полуофициальных запретов и даже преследований со стороны властей. Чего стоит только одно замечание Б. Ахмадулиной о том, что, пока А. Вознесенский, Е. Евтушенко и Р. Рождественский спорили о том, кто из них главный русский поэт, народ таковым уже назначил и признал В. Высоцкого. Я не ручаюсь за факт и точность цитаты, но это показатель осознания роли Владимира Семёновича в русской, восточнославянской, возможно всей индоевропейской поэзии, факт, осознанный как миф, а миф, как известно, это личность. (Отсылаю заинтересованных к специальным работам А.Ф. Лосева, Б. Малиновского, К. Леви-Строса и других авторов).

В. Высоцкий − Личность как миф, − не мог не вызвать раздражения у профессиональных поэтов. Не случайно в первой редакции фильма Э. Рязанова, Е. Евтушенко решительно заявил, что В. Высоцкий, по всем параметрам, не поэт – ну не соответствует… Другой, на съёмках фильма, за медовуху «продавал» местным поклонникам Поэта возможность понаблюдать за ним через окно ночью (Владимир Семёнович работал по ночам). Не смотря на такие «мелочи», Владимир Семёнович всегда сохранял присутствие духа, оставался верным дружбе, которую ценил превыше всего… Думаю, что такое отношение к нему со стороны профессиональных поэтов и друзей-актёров – это банальная зависть. Разумеется, не все грешили этим, но это было. И это нужно признать.

В судьбе Поэта такое отношение к нему сыграло чрезвычайно важную роль, и этот сюжет достоин особого внимания, хотя он (этот сюжет) присутствует в истории поэзии ровно столько времени, сколько существует сама поэзия… Всё вышесказанное отнюдь не означает, что Владимир Семёнович был ангелом во плоти, но он всегда оставался человеком и с достоинством нёс высокое звание Поэта.

2

Владимир Семёнович сам отмечал, что начинал он с так называемого городского романса. Вообще это явление: «городской романс», исследовано недостаточно, а оно само по себе вызывает чрезвычайный интерес. Видимо, во всё время своего существования, песни этого направления поэтического творчества выполняли функцию удовлетворения потребности в поэзии складывающихся городских консорций и конвиксий, которые уже порвали с крестьянской «народной» традицией, но и не восприняли чуждую им традицию правящих сословий, и только начали формировать свою, городскую. Любое созидание традиции обязательно сопровождается поэтическим, эмоциональным познанием места и роли носителей этой традиции, в нашем случае - городских консорций и конвиксий. Для этого равно непригодны были как старинный народный фольклор, так и профессиональное искусство, обслуживавшее задачи воспроизводства субкультуры правящего сословия на основе реализации его традиции в поколениях. Для городских консорций и конвиксий нужна была поэзия, не отягощенная формальными изысками, не кастрированная господствующей идеологией, политическим и социальным «заказом». Далеко не всегда эта поэзия блещет должной техникой стихосложения, часто практикуется нарочитый примитивизм, но всё искупалось общедоступностью для восприятия вокального – сольного или группового – песенного исполнения с использованием популярнейших мелодий. Владимир Семенович замечает, что их (эти песни), почему-то называют блатными, то есть произведениями, созданными для обслуживания уголовного мира и принадлежащими этой субкультуре. Это совсем не так. Безусловно, уголовный мир не изолирован от общества, он является элементом этногенеза, нравится нам это или нет, – он живёт не «по законам» данного общества, которое сложилось на данном этапе этногенеза, а «по понятиям», которые являются не чем иным, как «обычным правом», характерным для последних этапов существования так называемого первобытного общества, или же идеализированных законов, которые обеспечивали существование обществ, характерных для предыдущих этапов этногенеза.

Бесспорно, криминальные псевдоконсорции и псевдоконвиксии были, в условиях урбанизации ХХ века, продуктом городской среды, неизбежными отходами при формировании городского населения. Естественно, также, что у них должны были формироваться и псевдотрадиции, а также и своя система псевдомифов и своя псевдопоэзия.

Нужно помнить, что есть отличительная особенность: криминальный мир до настоящего времени держится на псевдосемейной организации и псевдородственных отношениях. Не нужно, однако, принимать за «истину в последней инстанции» современное общепринятое понимание семьи и родственных отношений, понимание, как правило, фиксированное писанными законами. Родственные отношения и семейная организация меняются в пространстве и времени и имеют свою историю. Но их появление было фиксацией необратимого процесса становления человека. Безусловно, для остатков предыдущих, завершенных процессов эволюции, которые не знали семейной организации и системы родства как основы воспроизводства этнической культуры и главной базы успешного функционирования этой культуры, использование нового института, было жизненно необходимым. Не вписываясь в складывающиеся общественные институты, предыдущая система имеет только один шанс на выживание – подстроится под институты новой системы – присвоить их. То же случилось и с так называемым уголовным миром, который принципиально не менялся с первобытных времен. Отсюда активная эксплуатация этим миром института семьи до настоящего времени.

Примерно такая же ситуация с так называемым буржуазным обществом, в котором институт семьи используется чисто утилитарно, как инструмент концентрации материальных благ и на этом основании утверждает, в первую очередь, экономическое господство определенной группы людей. Но это отдельная большая тема.

Уголовная «семья» не стала, да и не могла стать своей для Владимира Семёновича, точно так же, как и он не мог стать своим для этой «семьи». Слишком разные масштабы. «Закукленный» (в зоологическом понимании куколки как стадии развития насекомого), уголовный мир время от времени производит имаго (имаго – особь насекомого на завершающей стадии его развития) «законников», но это мир чисто потребительский. Он не способен к творчеству, более того, он враждебен творчеству. Поэтому, даже так называемые блатные песни В. Высоцкого, никогда не воспринимались «блатным миром» как свои. Не соответствовали они рамкам морально-этических и эстетических норм этого мира. Ему соответствовали «Мурка», да бесчисленные сопли на темы «блатной романтики», «блатного братства» и прочей лжи, на которой держится этот мир. У Владимира Семёновича в песнях всегда разговор о чести, достоинстве, дружбе, любви, которые изнутри взрывали этот мир. «Тот, кто раньше с нею был» не мог написать уголовник ни формальный, ни по духу. То же можно сказать и о песне «Весна еще в начале» и других, формально причисляемых к «чисто блатным». Чужды этому миру и «Песня про уголовный кодекс», «Песня про стукача». Я уже не говорю про «Наводчицу», «Зэка Васильев и Петров зэка» и много других, где этот «блатной» мир предстаёт глупым, пошлым и смешным, и, вместе с тем, опасным. Опасным именно заразительной глупостью, пошлостью и извращенными до уровня кланового употребления нормами поведения, которые, в более или менее здоровых этногенезах, вырастают в мораль, и которые здесь остаются «понятиями», оправдывающими любую подлость и преступление в отношении «не своих».

И, конечно же, песни В. Высоцкого глубоко чужды уголовному миру, что он – этот мир, прекрасно чувствует, не принимая песен Владимира Семёновича, и не они, слава Богу, звучат на «корпоративах», всё равно где: в Куршавеле или захудалом кабаке провициального полесского местечка. Там прислуживают свои лакеи-«барды», известные всем.

Сказанное выше не значит, что этот пласт поэзии Владимира Семёновича не заслуживает внимания. Наоборот, – поскольку поэт не может творить вне общества, в котором живёт. И степень криминализации этого общества обязательно пройдёт через настоящую поэзию. Для этнографа, например, степень криминализации, характерная для 60 - 90-х годов у обществ восточнославянских этногенезов, характеризовалась именно проникновением в повседневную массовую музыкальную, стихотворную, песенную культуру мотивов и стереотипов уголовной субкультуры. (Возможноэто явление имеет более глубокие корни) − Это отражается не только в «масскульте». В языки проникает большое количество слов «блатного» жаргона, и «обновленный» таким способом, словарь принимается не только на бытовом уровне, но становится нормой в литературе, на радио, телевидении, даже в официальных обращениях. Произнесённое «в сердцах»: «Будем мочить и в сортирах» – яркий пример выше сказанному. Популярными становятся «блатные хиты» 20-х и 40-х годов. Характерно, что это происходит на фоне резкого падения интереса как к ангажированным стихам советского времени, так и к настоящей поэзии. Падает интерес в это время и к творчеству В. Высоцкого. Криминальному миру, который празднует свой «звёздный час» В. Высоцкий не нужен, даже опасен. Но стоило уголовной субкультуре отступить под давлением здоровых сил, как интерес к творчеству Поэта стал неуклонно расти, и этот рост продолжается.

Криминализация общества, как сказано выше, не могла пройти не замеченной для Владимира Семёновича. Но это уже сюжеты совершенно не связанные с «уголовной романтикой». Это преступные действия, как в «Случае на шахте», или «бытовое хулиганство», как в «Песне завистника», а то и просто опасная полулегальная работа, как в «Дорожной истории», но это обыкновенная жизнь, и эти песни воспринимаются как глубокие и точные этнопсихологические зарисовки, которые характеризуют состояние субэтнических культур, в основном русских, в средине и второй половине ХХ века. Думаю, что этнологам будущего, даже совсем недалёкого, придётся заняться проблемой криминализации этнических культур восточнославянских этногенезов во второй половине ХХ века, в связи с необходимостью удаления смертельно опасной раковой опухоли этнических культур – организованной преступности, которая давно пустила метастазы в институты обществ, выработанных этими культурами. В экономике это так называемые олигархические состояния, рейдерство, спекуляции земельными участками и многое другое. В политике – сращивание олигархов с бюрократией и криминальными организациями, система лоббирования, использование заведомо недобросовестных и преступных «политтехноллогий» и многое другое, в искусстве – насаждение и культивация самых низменных образцов масскультуры и так далее. Везде эти метастазы проявляются как «воспаления лимфатических узелков» общественного организма, пораженных коррупцией. Поэзия В. Высоцкого, его искусство (а искусство и есть эмоциональное познание, как отмечалось выше), исследовала явление криминализации глубоко и объективно, на эмпирическом уровне, вне зависимости от школ и направлений науки и политической конъюнктуры и это уже бесценнейший источник для научных интерпретаций явления, без чего невозможна успешная борьба с ним, если, конечно, найдутся силы, которые захотят всеръёз, а не для пиара, вести такуюборьбу. Думаю, что такое внимание к описанному сюжету не является чрезмерным. Слишком опасным для человеческой культуры является сам предмет поэтического исследования. Не случайно эта тема – одна из «сквозных» в творчестве Поэта.

3

Вообще, В. Высоцкий блестяще выполнил задачу эмоционального познания своей поэзией этнопсихических, этносоциальных, этнополитических и даже этноконфессиональнных процессов восточнославянских этногенезов в послевоенном СССР. К примеру, уникальная по глубине и объективности исследования «Баллада о детстве» даёт нам представление о судьбах поколения, рожденного в конце 30-х годов, детство и юность которого пришлась на военные и первые послевоенные годы. Нет в научной литературе равноценного исследования. Свободный от влияния школ и направлений, политических и идеологических ограничений, Поэт даёт достоверную эмпирическую картину процесса взросления поколения и его включения в полноценную жизнь общества, и это произведение из факта эмоционального познания давно стало достоверным источником для историков и этнологов. Ценность искусства, в данном случае поэзии, как эмоционального познания, проявляется в творчестве В.С. Высоцкого-Поэта чрезвычайно ярко. И это невозможно не заметить. Но это же, также, «режет глаза» другим, заставляет зажмуриться, отвернуться, уйти в тень. Яркий свет раздражает, ибо прекрасно видны и ложь, и подлость, и собственная несостоятельность чрезвычайно многих из мира политики, науки и искусства. Но в этом ярком свете чётко видно то, что ощущал, частично видел и о чём догадывался так называемый простой человек, из которых, собственно и состоит «народ». Здесь истоки признательности и любви народа к Поэту. В этом причина того, что он был признан «главным», а не в каких-то формальных признаках…

В поэзии не так уж и много подобных примеров, хотя традиция, (в европейских культурах), тянется, по крайней мере, от Гомера и Гесиода. В восточнославянской поэзии мы можем назвать «Слово о полку Игореве», «Евгений Онегин» и «Полтава» А.С. Пушкина, хотя последняя и носит явные следы политической ангажированности, как сказали бы сегодня. Это также «Бородино», «Песня про купца Калашникова», «На смерть Поэта» и некоторые другие поэтические произведения М.Ю. Лермонтова. Характерно, что поэты конца 19 – начала 20 веков, которые причисляли себя к исповедникам разных эстетических канонов так называемых течений в искусстве, они используют исторические сюжеты только в видах оправдания своих этических и эстетических притязаний. Поэтому, строго говоря, произведения А. Блока, В. Маяковского, С. Есенина, не являются эмоциональным познанием истории процессов, элементы которых использовались в сюжетах «Двенадцати», «Хлопуши», «В.И. Ленин» и других. Видимо в рамках того или иного литературного течения принципиально невозможно эмоциональное познание. Такое познание – это всегда преодоление рамок «течения». И, более или менее адекватное эмоциональное познание исторического процесса во введении к поэме «Во весь голос» В.В. Маяковского, было возможным в силу того, что поэт почти полностью сумел преодолеть ограниченность течений, к которым примыкал, то есть, вернулся к поэзии как искусству. Видимо, прозрение Поэта принесло ему невыносимую боль, с которой он справиться не мог…

Владимир Семёнович изначально был вне каких бы то ни было групповых объединений поэтов. Нельзя его причислить и к так называемому социалистическому реализму. Тем не менее, в его поэзии можно найти использование техники и приёмов стихосложения всех течений и направлений, он пользовался ими блестяще. Познавательная функция искусства, главная в нём, в поэзии В. Высоцкого проявилась в высшей мере. Исследователь всегда должен быть абсолютно честным, не подгонять полученные результаты под определенные идеи, концепции и теории, и Владимир Семёнович всегда имел мужество говорить открыто и честно о том, что видел и знал. А его поэтический дар, сравнимый с гением А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, С.А. Есенина, В.В. Маяковского, позволял достигать в этом познании таких глубин и высот, которые не дались ни одному восточнославянскому поэту второй половины ХХ века.

В коротких и точных зарисовках немало глубоких исследований о взаимоотношениях «простого» человека с идеологической, политической и социальной системой. Но это не сатира, не фельетон, не разоблачение «падения нравов». Стихи по этой «тематике» отмечены высокой поэзией, как и всё у Владимира Высоцкого. В «Антисемитах» высветлен сам процесс превращения того самого «простого» человека в антисемита, и это короткое поэтическое произведение стоит томов и томов научных монографий. А несколько позже с неподражаемым юмором, и, тем не менее, весьма объективно исследуется истинное положение с антисемитизмом в ряде субкультур русского этногенеза – в стихотворении «Мишка Шифман». Я бы сказал: этнологически верно зафиксирован один из аспектов межэтнических отношений. Причем, Вы здесь не встретите ни идеализации того или иного «персонажа», ни даже намёка на «политический заказ» или «политкорректность».

Идеологическая обработка советского человека при помощи организации коллективных писем и протестов трудящихся по поводу международных событий, хорошо прослеживается в «Письме рабочих тамбовского завода китайским руководителям», но результат этой «воспитательной работы» прекрасно виден в стихотворениях «Возле города Пекина…» и «Мао Цзедун – большой шалун…». Поэтически осмысленный примитивизм восприятия политических событий, изложенный с неподражаемым юмором, очевиден. Его поверхностность и недолговечность также очевидны, и не требуют политологических фолиантов. Эмоциональное познание и в этом случае оказалось действеннее наукообразных политологических построений.

Вообще, восприятие зарубежья в СССР, особенно у русских, отличалось особенностями, которые стоят более пристального внимания. Безусловно, это восприятие базировалось на этническом самосознании, очевидно, что на это восприятие оказывали влияние институты общества, которое сложилось на базе этнической культуры в рамках данного этапа этногенеза. Этногенезы вообще чрезвычайно сложные явления в биосфере Земли. Сложность их сопоставима со сложностью процессов функционирования человеческого мозга или процессов, обеспечивающих функционирование Вселенной. Возникающие институты общества могут оказаться как благоприятными для развития этнических культур, так и губительными для них, но только в рамках этнических культур, как системах генетических, содержаться предпосылки для возникновения этих институтов, которые всегда вторичны по отношению к этническим культурам.

Этот сюжет блестяще исследован Владимиром Семёновичем. Достаточно вспомнить стихотворения «Потеряю истинную веру – Больно мне за наш СССР…», «Есть на земле предостаточно рас – …», или изумительнейшая «Песня о нейтральной полосе» – мечта и утопия. Или ещё: чисто русская по мировосприятию и уровню развития героя «Инструкция перед поездкой за рубеж, или Полчаса в месткоме». А потом, уже с проявлениями религиозного и этнического самосознания, «Случай на таможне». Есть ещё и просто осознание роли и места русского за границей: «Письмо к другу, или зарисовка о Париже», весьма не лестное для представителя этой этнической культуры. Ну, а «Лекция о международном положении, прочитанная человеком, посаженным на 15 суток за мелкое хулиганство, своим сокамерникам» – абсолютно точный слепок восприятия советской внешней политики «массами», восприятия, сформированного самой советской властью.

Проблемы межэтнических и международных (в политическом плане) отношений всегда были исключительно важными для России и населяющих её народов. Потому и в поэзии В. Высоцкого эмоциональному исследованию этих проблем отводится такое большое место. (Эта тема далеко не исчерпывается приведенными примерами). Понимая искусство как эмоциональное познание, начинаешь осознавать, почему Поэт уделяет предмету исследования столько внимания. Не считая В. Маяковского, (у него стихотворения на эти темы явно идеологически ангажированы и носят характер политического заказа – потому не могут считаться эмоциональным познанием, а значит и искусством, за некоторыми, однако, исключениями, о чём уже сказано выше), ? стихи В.Высоцкого уникальное явление. Точность, искренность, мастерство, познавательность, в соединении с неподражаемым юмором, превращают и этот пласт поэзии В. Высоцкого в ценнейший исторический источник. Подобное мы можем наблюдать у восточных славян в полной мере только в прозе А.П. Чехова и В.М. Шукшина, возможно, в некоторых произведениях других авторов. Можно сказать, что в славянской поэзии В. Высоцкий занял такое же место, как А.П. Чехов и В.М. Шукшин в прозе.

То же, с еще большим основанием, можно сказать и об исследовании «русского характера» на уровне обычаев, обрядов, быта, психического склада личности, «коллективного бессознательного», их трансформации и деформации в средине и конце ХХ века.

4

Всем известны мужество и предельная откровенность А.С. Пушкина в поэтических исследованиях того, что в настоящее время принято называть этнопсихологией, этносоциологией, этнокультурологией и другими звучными названиями, которые должны обозначать отрасли знаний или научные дисциплины. Он не опускался до идеализации «народа» или раболепия перед «сильными мира сего». Он не обходил острые углы «русского характера», не идеализировал своих соплеменников. Раскрывая величие личностей, А.С. Пушкин не обходил молчанием и отрицательные черты характеров людей, черты, которые часто были типичными для психического склада личности как носителя определённой этнической культуры. Примечательно, что его творчество никогда не носило характера фобии, не было и намёка на противопоставление одной этнической культуры другой, тем более – провозглашения исключительности какого либо этногенеза. Невозможно представить себе А.С. Пушкина автором строк: «Умом Россию не понять..», или: «Да, скифы мы, да, азиаты мы…». Его: «Там русский дух, там Русью пахнет» нельзя воспринимать без предыдущего текста, который, в свою очередь, никак нельзя представить как провозглашение исключительного превосходства русского этногенеза. Да, есть констатация исключительности, но в ряду других исключительностей, и не найти даже намёка на утверждение превосходства «русского духа». Попытки отыскать такой мотив в поэзии А.С. Пушкина – явные натяжки и подтасовки – это «от лукавого».

Но еще больше сказанное относится к В.С. Высоцкому. Владимир Семёнович, на мой взгляд, как никто понял и воспринял эту традицию русской поэзии, оформленную творчеством А.С. Пушкина: наиболее возможную откровенность, абсолютную искренность и честность, самое глубокое для своего времени знание предмета эмоционального познания – действительности, свободу от следования канонам определённых школ и направлений искусства, идеологии, политических пристрастий, да и просто личных симпатий и антипатий. И всё это – возведённое в степень гениальности. Как следствие – свобода от необходимости что-либо приукрашивать или, наоборот – очернять. Поэтому характеры и у А.С. Пушкина, и у В.С. Высоцкого никогда не вызывают чувства стыда за лесть или неловкости за незаслуженную обиду или оскорбление. Нужно отметить, что Владимир Семёнович развил эту традицию, поднял её на высоту, которой, кроме него, пока никому не удалось достичь.

Нет нужды много говорить о неподражаемой иронии Владимира Семёновича. У него – это многогранный сплавленный кристалл, из которого просвечивается и добродушное подшучивание (оно есть в доброй половине стихотворений Поэта), и сарказм, когда разговор идет об очевидных несуразностях жизни (например: «Я был слесарь шестого разряда», «Перед выездом в загранку…», «Про дикого вепря», «Пародия на плохой детектив», «Песенка о переселении душ» и многие-многие другие), и едкая сатира, как, например, в «Песенке о слухах». Ещё одна особенность поэзии В.С. Высоцкого – большинство стихотворений написаны «от первого лица» – участника событий, часто главного, в крайнем случае – от лица собеседника с участником событий. И очень немного стихотворений, написанных с позиции стороннего наблюдателя, но всегда пристрастного, четко определяющего своё отношение к происходящему. Потому и ирония Поэта воспринимается как самоирония, до которой в ХХ веке поднимались единицы. Но у других это только, так сказать, художественный приём, даже у С.А. Есенина и В.В. Маяковского. У ведущих восточнославянских авторов второй половины ХХ века способность к самоиронии почти напрочь отсутствует, а если и проявляется, то как своеобразное кокетство, в лучшем случае – как «театральный приём». Исключение составляет, пожалуй, только А.А. Вознесенский.

У Владимира Семёновича самоирония не художественный приём, живущий сам по себе. Это элемент его культуры, который не мог не проявиться в его поэзии. Более или менее осведомленному этнографу восточнославянских этногенезов очевидна одна особенность современных фаз этих этногенезов – именно уникальная самоироничность как характернейшая черта восточнославянских этнических культур. (Отсюда, кстати, и не встречающиеся ни в одной культуре чрезвычайно откровенные анекдоты о самих себе у белорусов, русских, украинцев, что заслуживает особого внимания исследователей). Можно сказать, что творчество В.С. Высоцкого просто слилось с многоплановой и часто весьма противоречивой поэтической составляющей этнических культур восточных славян на этапе их развития средины и второй половины ХХ века. Видимо, и в этом причина того, что «народ признал и назначил главным поэтом Владимира Высоцкого», по предполагаемому выражению Беллы Ахмадулиной. Наверное, по той же причине не воспринимаются с обидой или оскорблением достаточно откровенные этнопсихологические характеристики представителей различных субкультур: от подростковой до субкультуры старости, и от субкультуры «бомжей» до мира так называемой интеллектуальной элиты.

Вот мировоззрение, этика и социальная практика городской криминальной и околокриминальной среды в ранних стихах «Тот, кто раньше с нею был» и «У тебя глаза – как нож», высшее проявление любовной страсти в этой же среде в «Наводчице», чисто зоологическая борьба самцов за обладание самкой в «Счетчик щелкает», «семья» в «блатном обществе», изумительно глубоко исследованная в стихотворении «О нашей встрече», а вот реализм «воровской романтики» в стихотворении «Вот – главный вход, но только вот…», или классическое исследование «Ой, где был я вчера», которое стоит десятка монографий на темы о культуре так называемых низов общества.

Люпменизация обществ и социальных групп не прошло мимо внимания Поэта. Внешне беспристрастные стихи-исследования, сдобренные уже известным юмором и иронией, тем не менее, беспощадно откровенные, дают наиболее полное представление о морали, взглядах на жизнь, идеологических пристрастиях, мотивах поступков людей, в шкуру которых «влазил» Владимир Семёнович. Профессия актёра, думается, была выбрана Поэтом совсем не случайно. Вот гротескная зарисовка «Бал маскарад» – о культурно-массовом мероприятии в комплексной бригаде. Или откровения бабника из «Я любил и женщин и проказы…». А вот и обывательская подлость в «Песне завистника».

Поэт видит и другое. Вот целая серия зарисовок из жизни спортивного мира: «Песня о сентиментальном боксёре», «Песня о конькобежце на короткие дистанции, которого заставили бежать на длинную», «Песня про правого инсайта», «Песенка про метателя молота», «Вес взят», «Бег иноходца», «Песенка про прыгуна в высоту», «Марафон» и другие. И мир спорта предстаёт совсем другим – он состоит из живых людей, и они принадлежат тому же миру, что и другие обыватели, но они умеют делать то, что другим не под силу. Придя в этот мир на основании своих физических данных и романтических представлений о победах, они всё же в большинстве своём становятся только «марафонцами», и в лучшем случае им удаётся съесть «плоды запретные» и «за хвост подергать славу», не смотря ни на что. А то и просто повезет, и руку поднимет рефери, которой боксёр не бил.

Да, есть еще забитый гол, который пропустил Вратарь, пожалев фоторепортера…

И есть еще Блистающий мир альпинистов, но это уже не спорт, а образ жизни, близкий и понятный Владимиру Семёновичу. И Блистающий мир Владимира Высоцкого такой же величественный, как и Блистающий мир Александра Грина, но и такой же трагический. «Ну вот, исчезла дрожь в руках – /Теперь наверх. /Ну вот, сорвался в пропасть страх – /Навек, навек. /Для остановки нет причин, /Иду, скользя. /И в мире нет таких вершин, /Что взять нельзя». И ещё оттуда лучше видно и суету городов, и потоки машин…

И не только городов. Вот «Два письма», а в них – распластанная русская деревня. Она ещё пытается что-то показать, чем то гордиться, но уже, по существу, готова, чтобы по ней проползли «перестройщики», осквернив и изгадив её до основания. А вот и «самый непьющий из всех мужиков» из «Поездки в город» – столкновение этой деревни с городом, который стал совершенно чужим и не понятным. Именно в городе мужик и был потрясён открытием: «Не помню про фунты, про стерлинги слов, /Сраженный ужасной догадкой. /Зачем я тогда проливал свою кровь, /Зачем ел тот список на восемь листов, /Зачем мне рубли за подкладкой?» – что по отношению к нему, да и ко всей стране, совершено гнусное, тихое предательство. И город воспринимается как средоточие зла и обмана. Так пусть из него едут «Товарищи ученые» на уборку картошки, если, конечно, им хочется кушать.

В этой же деревне бывают ещё и «Смотрины», где и «пир горой, и гость – солидный, налитой», но на этом пиру гости «всё хорошее в себе доистребили». Поэт видел всё это, об этом потом, через десяток лет, скажут и политики, и «Товарищи учёные», но в 60-е – 70-е годы это знание приходило в сформулированном виде только через его искусство, через поэзию.

Люди устали от лжи. Люди жаждали правды, знания. И это знание приходило не от науки, не от религии, не от философии, а от поэзии – от искусства – от эмоционального познания. Но только истинный поэт мог принести такое знание, и это ещё одна причина «назначения» В. Высоцкого «главным поэтом», и это назначение произведено самим народом, без посредства каких либо органов, организаций и союзов…«Ни единою буквой не лгу, не лгу…» – так он жил. Невозможно его представить брюзгой на тему: «Хочу жить честно» или пастором-инструктором, проповедующим прописные истины, что нужно «Жить не по лжи».

О пьянстве, алкоголизме, в особенности так называемом бытовом, написаны тома и тома. Есть весьма пространные исследования, время от времени проходили громкие и скандальные кампании. Но вот в 1975 году появляется «Милицейский протокол» Владимира Высоцкого, который, на первый взгляд, сатирическое и юмористическое описание определенной ситуации. На самом деле это до боли откровенное исследование проблемы на уровнях социальном, политическом, экономическом, исследование, которое стоит множества томов медиков, социологов, психологов и других специалистов. Жаль только, что знание эмоциональное – средствами искусства – не признаётся равноценным с научным, философским или религиозным. Если и говориться о ценности познания через искусство, то только формально – идеи и выводы В.И. Вернадского пока не восприняты «гуманитарным знанием», за исключением некоторых направлений этнологии. Еще раз хочу констатировать, что эти исследования Поэта будут ценнейшим источником для этнологов будущего.

А вот и отношение «больших людей» к Поэту. «И об стакан бутылкою звеня, / Которую извлек из книжной полки, /Он выпалил: «Да это ж – про меня! / Про нас про всех – какие, к черту, волки!». И это тоже показатель состояния обществ, которые сложились на основе фаз этногенезов восточных славян, и не только. Да, этнические культуры планомерно и целенаправленно уничтожаются, унифицируясь под идеологическую химеру: новая этническая общность – советский народ. Неизбежно появление волков и охотников на них. Но действует убийственная традиция – нельзя за флажки. Единицам приходит решение: за флажки! Конец охоты на волков обеспечен технической поддержкой, и охота превращается в бойню. Ассимилированные волки всё таки находят силы – обнажить гнилые осколки клыков. И снег коммунистического опыта глобализации тает, и тает роспись: мы больше не волки! Но это уже эмоциональное познание истории, и не только событий «охоты», но и предвидение исхода этой охоты, что стало ясным уже через десятилетие после ухода Поэта. Это и предостережение: любые попытки насильственной ассимиляции или глобализации на любых принципах, неизбежно приведут к «охоте на волков». А волками можно провозгласить кого угодно. Реальные хищники по убеждению (а не по инстинкту, как в природе), безусловно, объявят волками ни в чем не повинных баранов, ослов, волов, лошадей и других тягловых – по логике, изложенной еще дедушкой Крыловым: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать!». А ведь охота на волков – это и в Америке охота на волков, и в Западной Европе, и в арабском мире, и в Африке, и в Китае…

И глобализаторам всех мастей и оттенков: пегим и бурым, не поможет никакой Козел отпущения – он последняя надежда на оправдание и спасение – но: «Он с волками жил – и по-волчьи взвыл, – И рычит теперь по-медвежьему». Развал и распад обществ русского этногенеза исследован Поэтом как очевидцем этого процесса. Через 10 лет это знание стало эмпирическим и очевидным для всех. Жаль только, что на знание Поэта мало кто обратил внимание…

Но не только суета городов и распластанная деревня видны с вершин Блистающего мира. Чётко видно, что «Темнота впереди, подожди! Там стеною – закаты багровые, /Встречный ветер, косые дожди /И дороги неровные./ Там – чужие слова, там – дурная молва, /Там ненужные встречи случаются,/ Там сгорела, пожухла трава /И следы не читаются /В темноте». Да. Поэт видел – и таких видящих были единицы – надвигающуюся темноту. Но он не стал уходить от нее в уют внешней или внутренней эмиграции. «И не надейтесь – я не уеду!».

Это написано в 1969 году – далеко ещё до Афганистана, до Карабаха, до Чечни, до расстрела школ и театров, до взрывов домов, самолётов, метро, поездов. Двумя пальцами в небо торчат ещё башни всемирного торгового центра. Не убивают друг друга в Югославии, и американцы не подвергают еще Сербию «ковровым» бомбардировкам. Но случились уже Берлин, Венгрия, Чехословакия, шестидневная война. И уже в этом году Поэт возвещает: «Вот и в набат забили … Может быть сошел звонарь с ума?... Нет, звонарь не болен! –/ видно с колоколен, /Как печатает шаги Судьба, /И чернеют угли /Там, где были джунгли, Там, где топчут сапоги Хлеба… Не во сне всё это, /Это близко где-то – … Бей же, звонарь, разбуди полусонных! /Предупреди беззаботных влюблённых, /Что хорошо будет в мире сожжённом /Лишь мертвецам и ещё не рождённым.» Владимир Семёнович, конечно же, видит надвигающуюся темноту, ему тяжело, больно от того, что одинокого «звонаря» не слышат, что на других колокольнях «звонари» смотрят в других направлениях, и их фальшивые трезвоны усыпляют людей. Для себя он решает: «Видно нужен я там, в темноте! – Ничего, распогодится!»…

5

Этнопсихологическими и этносоциальными этюдами, которые приобрели статус этнологического источника, можно считать, кроме вышеназванных, и «Диалог у телевизора», и «Про речку Вачу и попутчицу Валю», и «Письмо в редакцию телевизионной передачи «Очевидное – невероятное» из сумасшедшего дома – с Канатчиковой дачи», и ещё многие стихотворения. Чисто живописный приём: перед написанием большого полотна художник делает много этюдов, причем, эти этюды часто более выразительны и правдивы, чем соответствующая часть большой картины. Более того, выставленные в одном зале, эти этюды способны сливаться в единую большую картину. Точно также многочисленные «этюды» А.П. Чехова или В.М. Шукшина сливаются в чрезвычайно цельную и полную картину. Абсолютно такая же «сверхзадача», (может и не осознаваемая до конца Поэтом) и у «этюдов» Владимира Семёновича. Они легко складывются в большую и честную картину состояния этнических культур восточнославянских народов средины и второй половины ХХ века. В качестве «связей сюжета» этой картины показаны роль и место субкультур, а также институтов общества, созданных в рамках восточнославянских эногенезов этого времени. Думаю, одно это обстоятельство должно послужить стимулом к серъёзным этнологическим исследованиям творчества Поэта.

Тем более, что у Владимира Семёновича есть и глубокие исследования процессов, которые протекали в обществе и влияли на этнические культуры. Причем, эти исследования, если хотите – поэтические озарения, характерны уже для ранних произведений. И уже в «Моей цыганской», написанной в далёком 1967 году, прорывается: «Всё не так, как надо!». И это знание – общее, но высказано им, Поэтом. Он не ставит вопрос «Почему?». Он не пытается выяснять: «Кто виноват?». И тем более не даёт рецептов: «Что делать?». Он отвечает на чисто научный вопрос (в понимании В.И. Вернадского): «Что и как происходит?» Он поднимает роль эмоционального познания – искусства до уровня общих задач человеческого знания. Искусство вновь становится в один ряд с рациональным знанием – наукой, явно опередив познание философское и религиозное. Не случайно в 60-е годы ХХ столетия актуальным становится то ли спор, то ли диалог «физиков» и «лириков».

А в стране строят коммунизм. С 1961 года. В 1971 году ХХІV съезд КПСС констатировал завершение строительства развитого социалистического общества. Впереди ещё ХХV съезд и ХХVІ – уже после ухода Поэта. Но он уже в 1970 году анализирует программу построения рая в аду «для собственных грядущих поколений». «Конец печален (плачьте, стар и млад, – Что перед этим всем сожженье Трои!): Давно уже в Раю не рай, а ад, – Но рай чертей в Аду зато построен!». И опять чрезвычайно точное предвидение на основании глубокого знания закономерностей процессов и явлений. В.И. Вернадский, говоря об эмпирическом знании, говорил о том, что не важно, каким путем оно получено – в результате научного эксперимента, философского осмысления явлений, поэтического озарения или религиозного углубления. Жаль только, что до настоящего времени никто, во всяком случае, в «научном мире», не признаёт равноценности эмоционального познания – искусства с наукой. А ведь цель познания – прогнозирование последствий тех или иных процессов. Уже не в первый раз нужно отметить, что именно Поэт смог сделать верный прогноз результатов процессов, которые он наблюдал. «Но ясновидцев – впрочем, как и очевидцев – Во все века сжигали люди на кострах».

Между тем, мало кто видит, что «Лес стеной впереди – не пускает стена, /Кони прядут ушами – назад подают. /Где просвет, где прогал – не видать ни рожна, /Колют иглы меня – до костей достают.» А вот и «Старый дом». Но – «В дом заходишь как /Всё равно в кабак, /А народишко – Каждый третий – враг. /Своротят скулу, /Гость непрошенный! /Образа в углу – /И те перекошены». Страшно, неуютно, гнусно в старом доме. Не укрыться там, не найти покоя и правды. Лгут намеренно или обманываются сами те, кто призывает искать в Старом доме место, «Где поют, а не стонут, где пол не покат». Не может там человек жить. «И из смрада, где косо висят образа, /Я башку очертя, гнал, забросивши кнут, /Куда кони несли и глядели глаза, /И где люди живут, и – как люди живут». Поэт уже понял, что в мире, где пришлось ему жить «…ни церковь, ни кабак – Ничего не свято! Нет, ребята, всё не так! Всё не так, ребята…». Ощущение надвигающегося Пожара, – более того – знание того, что произойдёт, Поэт выразил ещё в 1978 году: «Пожары над страной всё выше, жарче, веселей. /Их отблески плясали в два притопа, в три прихлопа, – /Но вот Судьба и Время пересели на коней, /А там – в галоп, под пули в лоб, /И мир ударило в озноб /От этого галопа… Удача впереди и исцеление больным, – /Впервые скачет время напрямую, – не по кругу, /Обещанное завтра будет горьким и хмельным… /Легко скакать – врага видать, /И друга тоже – благодать! /Судьба летит по лугу!... Пел ветер всё печальнее и глуше, /Навылет время ранено, досталось и Судьбе. /Ветра и кони – и тела, и души /Убитых – выносили на себе». Вполне апокалиптическая картина начала 90-х годов. Но прежде был «ледниковый период» – и не только на шестой части суши, а на всей Земле гололёд «Целый год напролёт, целый год. /Будто нет ни весны, ни лета. /Чем-то скользким одета планета. /Люди, падая, бьются об лёд. /Гололёд на земле, гололёд. … Только зверь не упавши пройдёт – /Гололёд! – и двуногий встаёт ,На четыре конечности тоже». Потеря «двуногости» – одного из элементов «гоминидной триады» – признак одичания. Ледниковый период крайнего эгоизма неизбежно готовит апокалиптический пожар глобализации. Очередной вариант глобализации вспыхнул, – и он не утихает, он перекидывается на другие страны. Владимир Семёнович не пользовался современной терминологией, но он говорил о том же. Но: «Пророка нет в отечестве своём, Да и в других отечествах не густо».

В пророки рвались многие. Конечно – конкуренция. Жёсткая, бескомпромиссная. Владимир Семёнович не хочет конкуренции, он хочет сохранить друзей, он свято верит в «чистоту Снегов и слов». Он просто видит и знает, и не может молчать. И ему тяжело, иногда невыносимо, что никто не видит очевидного. «Белое безмолвие». «Север, воля, надежда, – страна без границ, /Снег без грязи, как долгая жизнь без вранья. /Вороньё нам не выклюет глаз из глазниц, /Потому что не водится здесь воронья. /Кто не верил в дурные пророчества, /В снег не лёг ни на миг отдохнуть, /Тем наградою за одиночество /Должен встретиться кто-нибудь!». Эта надежда на встречу живёт у Поэта до самой его кончины. Но всё больше «ненужные встречи случаются». Поэт одинок. Он на десятилетия обогнал своё время и смотрит на него как будто из всезнающего будущего. Но путь к этому знанию – «Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю…». И он знает, что «в конце дороги той – Плаха с топорами». Но и у Врат Рая – «Прискакали – гляжу – пред очами не райское что-то: /Неродящий пустырь и сплошное ничто – беспредел. /И среди ничего возвышались литые ворота, /И огромный этап – тысяч пять – на коленях сидел». Но любовь сильнее – ибо нет без любви ничего – «неродящий пустырь». И для любимых «В дивных райских садах» он всё же набрал «бледно-розовых яблок». Не смотря на то, что «…сады сторожат и стреляют без промаха в лоб». И если нет любви в раю, то «… погнал я коней прочь от мест этих гиблых и зяблых, – /Кони просят овсу, но и я закусил удила. /Вдоль обрыва с кнутом по-над пропастью пазуху яблок /Для тебя я везу: ты меня и из рая ждала!» Жизнь, равная любви, и любовь, равная жизни – это и есть по- настоящему святое для Поэта.

6

Эти стихи нельзя просто цитировать. Их можно только приводить – ибо нет ничего подобного в поэзии ХХ века. Подобное по силе, страсти, проникновению в суть Божественной Любви, можно найти разве что у А.С. Пушкина и М.Ю. Лермонтова.

Баллада о любви

Когда вода Всемирного потопа

Вернулась вновь в границы берегов,

Из пены уходящего потока

На сушу тихо выбралась Любовь –

И растворилась в воздухе до срока,

А срока было – сорок сороков…

И чудаки – еще такие есть –

Вдыхают полной грудью эту смесь

И ни наград не ждут, ни наказанья, –

И, думая, что дышат просто так,

Они внезапно попадают в такт

Такого же неровного дыханья.

Я поля влюблённым постелю –

Пусть поют во сне и наяву!..

Я дышу, и значит – я люблю!

Я люблю, и значит – я живу!

И много будет странствий и скитаний:

Страна Любви – великая страна!

И с рыцарей своих – для испытаний –

Всё строже станет спрашивать она:

Потребует разлук и расстояний,

Лишит покоя, отдыха и сна…

Но вспять безумцев не поворотить –

Они уже согласны заплатить:

Любой ценой – и жизнью бы рискнули, –

Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить

Волшебную невидимую нить,

Которую меж ними протянули.

Я поля влюблённым постелю –

Пусть поют во сне и наяву!..

Я дышу, и значит – я люблю!

Я люблю, и значит – я живу!

Но многих захлебнувшихся любовью

Не докричишься – сколько ни зови.

Им счет ведут молва и пустословье,

Но этот счет замешан на крови.

А мы поставим свечи в изголовье

Погибших от невиданной любви…

И душам их дано бродить в цветах,

Их голосам дано сливаться в такт,

И с вечностью дышать в одно дыханье,

И встретиться – со вздохом на устах –

На хрупких переправах и мостах,

На узких перекрестках мирозданья.

Свежий ветер – избранных пьянил,

С ног сбивал, из мертвых воскрешал, –

Потому что если не любил –

Значит, и не жил, и не дышал!

Поэт смог подняться от любовной лирики к эпосу о Любви. В славянских языках – явление уникальное. И не только в славянских. Мне кажется – по глубине осознания самого предмета – Любви, а не переживаний, эмоций, душевного состояния любящего и любимого (включая и любовь как религиозное чувство) – равных «Балладе» единицы. Среди них – полесский вариант восточнославянского мифа о любви Дажьбога и Лады. К этому же ряду нужно отнести божественную «Песню песней» Библии. Это эмпирическое знание получено путём религиозного углубления, которое тогда не было отделено от поэтического озарения. Владимир Семёнович прекрасно понимал связь божественного и поэтического. «А в 33 Христу – он был поэт, он говорил: «Да не убий!» /Убьёшь – везде найду, мол. /Но – гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил, /Чтоб не писал и чтобы меньше думал». Действительно: «Кто кончил жизнь трагически, тот – истинный поэт…»

И тогда в другом свете предстаёт сотворение человека. Сотворён он по образу и подобию Творца. Но до этого уже были сотворены Ангелы и Архангелы, наделённые бессмертием и могуществом. Это было Небесное Воинство. Их неограниченные возможности перемещения в пространстве и времени ограничены были, тем не менее, Волей Всевышнего. Однако, Всевышний не наделил своё воинство важнейшим своим атрибутом – Любовью. А это и есть главная творческая сила – без неё любое всемогущество и бессмертие теряют смысл. Более того, такое всемогущество грозит гибелью всему сущему, оно требует контроля и ограничения Всевышним – его Воля и есть Любовь.

Создав человека, Господь наделил его Любовью, но лишил его бессмертия и всесилия. И это был акт милосердия. Обладая бессмертием, всемогуществом и любовью, человек мог погубить себя и Вселенную. Любовь стала мощнейшим двигателем познания – не только рационального, но эмоционального, религиозного, философского. И человек начал постепенно приближаться к пониманию сущности устройства мирозданья, к осознанию своего места и роли в нём. Процесс познания – долгий и трудный, с ошибками, с заблуждениями, с утратами уже достигнутого и вынужденным повторениям открытий. Наделённый способностью любить, человек наделён и свободной волей – волей выбора. Ибо невозможна любовь по принуждению. Выбор Человека не должен был представлять опасности для его самого, равно как и для всех плодов Творения. Но этот выбор невозможен без глубокого знания. А Знание в условиях свободы выбора и способности любить, возможно только как результат интеллектуальной деятельности – Труда, рационального и эмоционального Познания, которые были нераздельными, и из которых постепенно вырастали познание через искусство, а также религиозное и философское. Путь познания был только один – созидающий, конструктивный. А это процесс чрезвычайно длительный, – на многие сотни тысяч календарных лет. И этот созидательный процесс был созданием искусственной среды обитания, в которой только и возможно существование человека, и который мы называем культурой.

Совершенно очевидно, что человек, как и всё живое вещество в биосфере должен иметь способность к саморазвитию, то есть должен быть организован на генетических принципах. Это же в полной мере касается и культуры как искусственной среды обитания. И Любовь становится важнейшим элементом человеческой среды обитания.

Часть Небесного Воинства, стремясь сравниться с Творцом, подняла мятеж и была низринута в Преисподнюю. Событие это описано Дж. Мильтоном в «Потерянном рае». Но там мятеж представлен как попытка Врага сравняться с Творцом по причине чрезвычайно развитого честолюбия – чисто буржуазного качества. Для этого и была им предпринята попытка уничтожить последнее творение Бога - человека, склонив его к грехопадению. Враг использовал совершенно недостаточные знания человека, которые последний должен был получить как реализацию способности к интеллектуальной деятельности, свободной воли и любви, а это, как сказано выше – процесс чрезвычайно длительный. Человеку же было предложено «всё и сразу» – вкусить плода от древа познания Добра и Зла. Грех не в том, что человек «досрочно» узнал, что он голый. Грех в том, что у него появилась иллюзия – всё можно получить, не участвуя в сотворении – иллюзия, которая сохраняется на всём протяжении истории. Дар божий – Любовь и способность к творчеству, очень многие до сих пор меняют на подачку лукавого – иллюзию могущества, власти и денег. Получить всё и сразу, не участвуя в длительном процессе сотворения (а “сотворение” – это и есть совместное творение) – вот смертный грех, который человек должен осознать и искупить. А пока человек слишком часто становится добровольным орудием разрушения.

Дж. Мильтон не смог постичь истинного смысла событий, которые положили начало истории, хотя и был близок к этому в своей поэме «Потерянный рай». Это сделал Михаил Юрьевич Лермонтов. Демон в его поэме произносит ложную клятву: «Клянусь я первым днём творенья, Клянусь его последним днём… О! верь мне: я один поныне Тебя постиг и оценил: Избрав тебя моей святыней, Я власть у ног твоих сложил. Твоей любви я жду, как дара, И вечность дам тебе за миг; В любви, как в злобе, верь, Тамара, Я неизменен и велик… Я дам тебе всё, всё земное – Люби меня!..». Вот истинная причина мятежа – неспособность к любви, которою наделен человек. Похищение Любви и есть истинная цель мятежной части Воинства. Но эта цель недостижима. «Ценой жестокой искупила Она сомнения свои… Она страдала и любила – И рай открылся для любви!... И проклял Демон побежденный Мечты безумные свои, И вновь остался он, надменный, Один, как прежде, во вселенной Без упованья и любви!..».

И не случайно после Всемирного потопа «На сушу тихо выбралась Любовь…». Человеку сохранён был его божественный дар. Поэт Владимир Семёнович подписался на участие во всех войнах во имя и в защиту Любви, Добра и Справедливости, как и другой великий поэт – Эрнест Хемингуэй. «…А я для того свой покинул окоп, Чтобы не было вовсе потопа»…

Такое проникновение в сущность Любви могло быть только у Поэта – величайшего лирика. Только такой поэт мог написать строчки: «Дом хрустальный на горе – для нее, /Сам, как пёс бы, так и рос – в цепи. /Родники мои серебряные, /Золотые мои россыпи!». Или: «Я несла свою беду по весеннему по льду…», «Здесь лапы у елей дрожат на весу…», «Мы вас ждём – торопите коней! /В добрый час, в добрый час, в добрый час! /Пусть попутные ветры не бьют, а ласкают вам спины… /А потом возвращайтесь скорей, /Ибо плачут по вас, /И без ваших улыбок бледнеют и сохнут рябины». Любовь для Поэта – нить Ариадны: «Только пришла бы, /Только нашла бы – /И поняла бы: /Нитка ослабла… /Да, так и есть: /Ты уже здесь – будет и свет! /Руки сцепились до миллиметра, /Всё – мы уходим к свету и ветру, – /Прямо сквозь тьму, /Где одному выхода нет!..»

Владимир Семёнович имел право говорить с Александром Сергеевичем на равных. И это не просто диалог. Чаще – это уточнение позиций, но не с целью размежевания, а для установления более глубокого взаимопонимания. Именно в отношении к божественному дару – Любви, это и проявилось ярче всего. «Люблю тебя сейчас, не тайно – напоказ, − /Не после и не до в лучах твоих сгораю; /Навзрыд или смеясь, но я люблю сейчас, /А в прошлом – не хочу, а в будущем – не знаю, /В прошедшем – «я любил» – печальнее могил, – /Всё нежное во мне бескрылит и стреножит, /Хотя поэт поэтов говорил: / «Я вас любил, любовь ещё, быть может…» / … /Люблю тебя и в сложных временах – /И в будущем, и в прошлом настоящем!». Для Владимира Семёновича связь Любви и Времени очевидна. Очевидно, также, что Человек может существовать только в реальном Пространстве, в реальном Времени: «сейчас», в реальной Любви. Любовь для Поэта выступает равноправным составляющим «пространственно-временного континиума». И настоящее время – «сейчас», приобретает особое значение – это тот момент, в котором будущее преобразуется в прошлое и «преобразователем», во всяком случае для человека, является Божественная Любовь. Искушение приобретением «всего и сразу» – это похищение дара Любви, а значит – лишение человека прошлого и будущего – истории и перспективы…

7

Тема любви – основная у поэтов. Но мало кто, как Владимир Семёнович, поднимался до высот понимания проблемы, и опускался до таких глубин постижения этого Дара. А в ХХ веке из славяноязычных авторов – он, по моему мнению – единственный. Но не только такой взгляд на предмет исследования встречаем мы у Поэта. Есть еще «Про любовь в каменном веке», «Семейные дела в Древнем Риме», «Про любовь в средние века», «Про любовь в эпоху Возрождения», где семейные отношения, отношения между мужчиной и женщиной, абсолютно современны. Совершенно откровенно используется приём перенесения действия в другую эпоху, но у читателя и слушателя остаётся впечатление, что проблемы взаимоотношений между людьми были примерно одинаковыми во все времена – такова убедительность слова Поэта. И высказывания героя «У телевизора» почти один к одному, что и у Марка-патриция. А откровения Моны Лизы весьма напоминают поведение «Невидимки» Нинки. Пошлость хорошо известна Поэту, она расцвела и процветает до настоящего времени. Достаточно посмотреть и послушать силиконовых дам и девиц, таких же мужеподобных особей, в полной мере представленных в глянце изданий, почему-то называемых журналами, да в бесконечных программах телевидения типа «Ты не поверишь!», «Развод по-русски» и многих других. Это как раз из того ряда явлений, о которых Поэт говорит: «Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю!». Поэтому вопросы о том, с кем бы был Владимир Семёнович, доживи он до наших дней совершенно надуманные, – он сам давно ответил на все вопросы. Читайте. Слушайте. Смотрите.

Да. Поэт имел Знание, которое намного опережало календарное время, в котором ему приходилось жить. Он видел несоответствие человеческих обществ предназначению Человека, и потому был одинок. Искать причину трагедии Владимира Семёновича в человеческих слабостях, которым он был подвержен – неправомерно. Они скорее – следствие уже упомянутого одиночества. А.С. Пушкин писал: «Что из этого заключить? Что гений имеет свои слабости, которые утешают посредственность…». (Я намеренно не привожу более сильного выражения Александра Сергеевича – чтобы «не дразнить гусей»)…Вот отсюда «В холода, в холода /От насиженных мест /Нас другие зовут города, – /Будь то Минск, будь то Брест. /В холода, в холода…». А может: «Дайте собакам мяса…»? А то и полное отчаяние: «Сыт я по горло, сыт я по глотку – /Ох, надоело петь и играть, – /Лечь бы на дно, как подводная лодка, /Чтоб не могли запеленговать!». Но, зная о том, что «Возвращаются все – кроме лучших друзей, /Кроме самых любимых и преданных женщин. /Возвращаются все – кроме тех, кто нужней, – /Я не верю судьбе, /Я не верю судьбе, а себе – еще меньше», Поэт всё же говорит: «Но мне хочется верить, что это не так, /Что сжигать корабли скоро выйдет из моды. /Я, конечно, вернусь – весь в друзьях и делах, – /Я, конечно, спою, /Я, конечно, спою – не пройдет и полгода…».

Владимир Семёнович использует фантастику как средство познания. Так появляются «Песня космических негодяев», «В далёком созвездии Тау Кита», другие. А там всё те же проблемы, что и в каменном веке, в древнем Риме, в средневековье, в эпоху Возрождения… Да и у йогов всё одно и то же, как, впрочем и у сказочного джинна: «Супротив милиции он ничего не смог…». Да и у вещей Кассандры «Конец простой – хоть не обычный, но досадный: /Какой-то грек нашёл Кассандрину обитель, – /И начал пользоваться ей не как Кассандрой, /А как простой и ненасытный победитель».

«Спасите наши души! Спасите наши души…»

Этюды. Но из них действительно складывается картина пошлости, неверия, отчаяния. И слепоты. Но Поэт сохраняет Веру и Надежду, потому, что постиг Любовь, которая даёт Знание. Вот только «…ясновидцев – впрочем, как и очевидцев – Во все века сжигали люди на кострах».

8

Предания, легенды, сказания, гением поэтов превращаются в эпос, который всегда мифичен (миф никогда не бывает выдумкой, как это убедительно показали А.Ф. Лосев, В.Я. Пропп, К. Леви-Строс, Б. Малиновский и другие исследователи). И не важно, будут ли это «анонимные» поэма, былина, сказка, зафиксирован ли эпос как авторское произведение, возможно, это пересказ в летописи, хронике, это может быть также сюжет трагедии и так далее. Важнейшее свойство мифа состоит в том, что он должен заново осмысливаться каждым вступающим в жизнь поколением. Это потому, что миф является носителем кода генетической системы – этнической культуры – системы самовоспроизводящейся. «Омертвлённые» мифы – от «Теогонии» Гесиода, «Мифологической библиотеки» Аполлодора и «Метаморфоз» Овидия, до современных реконструкций, например А. Куна, А. Тахо-Годи и множества других исследователей, не являются эпосом в собственном значении этого слова. Зафиксированные в этих произведениях мифы так же отличаются от настоящих, как пришпиленные в коллекции, умерщвлённые и мумифицированные тушки особей, от живых бабочек. Потому такое пристальное внимание поэтов к мифам и эпосу. Можно сказать, упрощая проблему, что такой интерес является определяющим признаком истинного Поэта.

Иначе и быть не может. Поэт всегда концентрирует осознание и воспроизводство этнической культуры, её состояние в данный момент. Миф, как генетический код этнической культуры, не может пройти мимо его внимания. И уже в ранних произведениях Владимир Семёнович сам создаёт сказки на основе народных преданий. Самой заметной, видимо, была сказка «Про дикого вепря». Всё тот же узнаваемый тип русского – узнаваемый. «В бесшабашной жил тоске и гусарстве /Бывший лучший, но опальный стрелок». И именно он спасает королевство, но одновременно «…принцессу с королём опозорил /Бывший лучший, но опальный стрелок». В более поздних вариантах появляется и прямая связь с временем: «Но секрет в той сказке всё же остался – /И его мы не скроем от вас, – /Под личиною стрелка там скрывался /Всем известный негодяй Фантомас».

В сказочном мире: «В заповедных и дремучих, /Старых Муромских лесах», как и в современной реальности, – происходит международная встреча «нечисти»: «Чтоб совместное творить зло потом…». В сказочном мире «Билась нечисть грудью в груди, /И друг друга извела…». Современная нечисть – от торговцев наркотиками до международных финансовых бандитов, – вполне благоденствует, и ходить в «заповедный и дремучий» современный мир по прежнему не безопасно. Оказалось, что ведьмы сказочного мира всё же патриотки, чего нельзя сказать о современных упырях. «Сказка – ложь, но в ней намёк…»

Приёмом «осовременения» сказки широко пользовал и А.С. Пушкин, но такой «модернизаторский» приём он всё же применить не мог – другая была литературная традиция. Вообще, нужно сказать, что Владимир Семёнович ревностно относился к этому пласту творчества Александра Сергеевича, как, впрочем, и ко всему его творчеству. Чрезвычайно показательна в этом отношении «Песня о вещем Олеге». В.С. Высоцкий чрезвычайно бережно отнёсся к произведению А.С. Пушкина. Но Владимир Семёнович смог прочитать эту поучительную легенду из летописи в соответствии с современными представлениями человека думающего, и оказалось, что это прочтение принципиально не отличается от времени А.С. Пушкина. Оно только переведено на современный язык и изложено в более откровенной манере. То, что А.С. Пушкин должен был завуалировать, опуская некоторые детали, В.С. Высоцкий выражает прямо: «…Каждый волхвов покарать норовит, – /А нет бы – послушаться, правда? /Олег бы послушал – ещё один щит /Прибил бы к вратам Цареграда». Разумеется, в этих строчках можно найти, при желании, «диссидентские» мотивы – что, впрочем, и делалось задним числом. Однако Владимир Семёнович никогда не был «диссидентом».

У А.С. Пушкина и В.С. Высоцкого начисто отсутствует приём омертвления мифа, легенды, предания, сказки. Здесь другое – берётся алмаз-миф и подвергается огранке гением поэта. Грани, отшлифованные В.С. Высоцким, и грани, обработанные А.С. Пушкиным, превращают алмаз в бриллиант, сверкающий гранями, которые не уничтожают работу друг друга, а дополняют, развивают и обогащают возможности предмета, к которому прикасается гений. Поэтому и «Песнь», и «Песня» о вещем Олеге – это грани одного бриллианта, обработанные двумя мастерами, равно гениальными, которые и превратили алмаз-миф в предмет искусства, что равноценно добытому Знанию.

А вот «Антисказка» «Лукоморья больше нет» – это знание того, что стало с важнейшими элементами этнической культуры, которые во времена А.С. Пушкина верой и правдой служили задачам воспроизводства этнической культуры русских, – произошли трагические перемены. Эти сказки опошлены, мир их разрушен, связь поколений прервана, этническая культура переживает опасный кризис, поставлена на грань выживания. Но это 1967 год. Далеко ещё до «научных» выводов о фиксации русского характера в образе Ивана-Дурака – ленивого, безинициативного, надеющегося только на щучье веление и путешествующего исключительно на печи-самоходке. Далеко ещё и до издевательского юмора на тему о том, что только у такого народа может появиться такой фольклор, – посмотрите, мол, на сказки европейских народов – там инициатива, предприимчивость и потому каждая Дунька должна стремиться в Европу. А Поэт уже видит разрушение мира славянских культур, пишет и кричит об этом. Но его произведения либо воспринимаются как «юморная» интерпретация фольклора, либо как «злобная клевета» на русскую культуру. И то и другое рассчитано на невежество и, либо произведено глубоко безграмотными людьми, либо является продукцией подлецов и провокаторов. А, между тем, знание, которое предлагает Владимир Семёнович, равноценно научным открытиям братьев Гримм, А.Н. Афанасьева, В.Я. Проппа и других учёных. Но опять «…пророков нет в отечестве своём…». А персонажи фольклора: ведьмы, лешие и прочие, попросту ассимилируются урбанизированными маргиналами, и даже …встретивши вдовушку, выпив ей кровушку, – спит на софе Вурдалак. Маргинальное общество потребления с неизбежностью рождает свой фольклор, свои сказки – с такими же маргиналами-героями типа Гарри Поттера, по сравнению с которым Иван-Дурак – верх рационального предпринимательства, житейской мудрости, доброжелательности, любви к ближнему, и вместе с тем – отваги, преданности и патриотизма.

А в мире произошли перемены: «Умер сам Кощей, без всякого вмешательства, – /Он неграмотный, отсталый был, Кощей. /А Иван, от гнева красный, /Пнул Кощея, плюнул в пол – /И к по-своему несчастной /Бедной узнице взошел!..». А в результате ассимиляции и трансформации извечных болячек любого общества рождается ситуация, зафиксированная в «Странной сказке». Сказочная ситуация всегда тем и примечательна, что может быть реализована в разное время и в разных обществах – от глубокой первобытности до начала ХХІ века. «…Нечем в Двадцать седьмом [царстве – С.Ж.] воевать, /А в Тридцатом – полководцы /Все утоплены в колодце, /И вассалы восстать норовять…». И ведь восстают!

По-прежнему на Руси стоит вопрос «Про двух громилов – братьев Прова и Николая». Но не нашлось, видно, «блаженного», который бы им сказал: «Братья, Как же вам не стыдно!» И в конце 80-х их ловко использовали «авторитеты» – формирующиеся олигархи. И в бесконечных «разборках» громилы частью друг друга «поистребили», другие, за ненужностью, были отставлены и, либо спились и искололись, либо ушли в длительные срока, и лишь очень немногим удалось пристроиться в качестве лизоблюдов и крохоборов у тех же олигархов, исполняя должности от телохранителей до депутатов и чиновников разных уровней. Знание Поэта опять было проигнорировано. «Громилы» же, в настоящее время, по большей части деградировали до уровня мелких хулиганов, а их «дети» организуются амбициозными подлецами в стаи «скинов», фашиствующих боевиков, «сатанистов», «идейных» террористов и так далее.

Вечная и актуальная тема – плата за попытку господства над Судьбой. В новое время – это и «Шагреневая кожа», и «Портрет Дориана Грея» − но там мотивы либо социальные, либо политические, либо экономические. Извечная проблема модернизируется. Но вот появляется пушкинская «Сказка о рыбаке и рыбке». И социальные, политические, экономические мотивы становятся только сопутствующими. На первый план выходит проблема этнокультурная – не зря она перенесена на «семейную почву» – семейная традиция есть «молекула» этнической традиции. Ни один социальный статус, даже царский титул, – не выходит за рамки этнической традиции – они достижимы. А вот желание повелевать Золотой рыбкой, равно – повелевать судьбой – уже за гранью этих рамок, и Старуха неизбежно оказывается у разбитого корыта – ибо нет человека вне этнической культуры. А вот у Владимира Семёновича «дурачина-простофиля», когда влез на стул для королей, то в конце концов «Захотел издать указ про изобилье…» – по причине своей доброты – вполне вписывающейся в этнический характер. Но «Только стул подобных дел не терпел: /Как тряхнет – и, ясно, тот не усидел… /И очнулся добрый малый /Простофиля /У себя на сеновале /В чем родили, –/ Ду-ра-чи-на!». Если Золотая рыбка наказывает неуемную алчность и выходящее за человеческие пределы желание властвовать, то Стул для королей не терпит проявления именно человеческих качеств. Видимо к ХХ веку «короли» сами стали разрушительной силой, античеловеческой – «от лукавого». Какие бы официальные титулы и звания «короли» ни носили, и какие бы должности они ни занимали. Так изменился мир от А.С. Пушкина до В.С. Высоцкого, и последний не мог этого не отметить.

9

Вообще в поэзии Владимира Семёновича чрезвычайно много тем, которые исследовались ещё А.С. Пушкиным. Случилось редчайшее явление в поэзии – два гения отвечают на одни и те же вопросы но с разницей в 150 лет. И это не случайные или единичные, (как у А. Блока, С. Есенина, В. Маяковского) переклички тем. Это именно исследование одних и тех же проблем, – проблем основополагающих для этнической культуры русского этногенеза, да и не только русского, а также проблем, поставленных общечеловеческими ценностями – они имеют различное этнокультурное происхождение, проблем, вскрытых и решенных А.С. Пушкиным для своего времени, проблем, которые перекочевали в новом качестве в век ХХ. Два поэта показали, что решение одних и тех же проблем неизбежно будет различным для разных времён и для разных этапов этногенезов. Можно приводить много примеров переклички и даже совпадения сюжетов и тем, но, кажется приведенных примеров достаточно. Остальное нужно оставить критикам и литературоведам. Есть только один принципиальный вопрос: понимал ли Владимир Семёнович своё значение, даже предназначение как Поэта, видел ли он свой Путь? Думаю, на данный вопрос нужно ответить утвердительно, не смотря на чрезвычайную требовательность Владимира Семёновича к себе как к поэту, частые случаи неудовлетворённости своими стихами и весьма благожелательное отношение к стихам «поэтов-профессионалов», часто не заслуженное. Во всяком случае, ни у кого из поэтов нет такого глубокого понимания природы поэзии и роли поэта в культуре. Он понимает свою задачу: «…Миг не проворонь ты! /Узнай, а есть предел – там, на краю земли, /И – можно ли раздвинуть горизонты?» Он видит смертельную опасность такого знания, видит, откуда эта опасность происходит, знает, для кого он опасен. «Поэты ходят пятками по лезвию ножа – /И режут в кровь свои босые души! /На слово «длинношеее» в конце пришлось три «е», – /Укоротить поэта! – вывод ясен, – /И нож в него! – но счастлив он висеть на острие, /Зарезанный за то, что был опасен!» Более того, Поэт уже уверен: «Придёт и мой черед вослед; /Мне дуют в спину, гонят к краю. /В душе – предчувствие, как бред, – /Что надломлю себе хребет – /И тоже голову сломаю».

У Владимира Семёновича нет, и не может быть барски высокомерного: «Поэт в России – больше чем поэт». Понятно, что быть «больше чем поэтом» приятнее и комфортнее, чем «висеть на острие» – такая перспектива явно не улыбалась взращиваемой «поэтической элите». Не могла она считать В.С. Высоцкого своим, да и сам Поэт не мог быть одним из «элиты». Отсюда, кстати, и непризнание его поэтом со стороны большинства «мэтров поэзии». Они-то понимают, что «как-то проскочили» и хорошо знают этому цену. Знают, также, что всё это открыто и В.С. Высоцкому. И выход один – заставить его войти в общую колею.

Однако Поэт не может жить в чужой колее. Хозяева «колеи» – в том числе и многие из представителей так называемая творческая интеллигенция – и есть те враги Знания, которые убивают поэзию, а значит и поэтов. И единственный выход – «Выбирайся своей колеей!»

У А.С. Пушкина был свой Дантес. В первой половине ХІХ века он – «ловец счастья и чинов» − хотя бы вынужден был сам становиться под дуло пистолета. К средине ХХ века дантесы измельчали, им уже «Слабо стреляться…», но, зато, они распались на множество «микродантесиков», которых, видимо, слишком много было в окружении В.С. Высоцкого. «Как-то проскочили»… Да и сейчас они отлично маскируются, изредка, правда, покусывая, но так, вроде излагая «факты» – смотрите, мол, он так же слаб и подл, как и мы… Но звучит пушкинское: «Врёте, подлецы!..» И сам Поэт знает, что: «Смерть самых лучших намечает – /И дергает по одному».

Трагедия Поэта не в том, что он не стал членом союза писателей, хотя и хотел получить членский билет этой организации. Безусловно, не признание со стороны «профессиональных поэтов» ранило его, но всё же он осознавал мелочность этого «не признания». Но за этим стояла потеря людей, к которым он искренне относился по-дружески. А дружба для него была превыше всего – сродни гоголевскому товариществу. Потому Поэт всеми силами стремится сохранять дружбу, даже замечая «мелкие» недружественные поступки близких ему людей. Однако всё очевиднее становилось, что мир товарищества и любви, в котором только и возможна была полноценная жизнь для Поэта, пока ещё не создан, настоящих друзей всё меньше, но всё больше людей, которые стремятся попасть в ближайшее окружение. Конечно же – большинство из тех, кто искал дружбы и расположения Поэта, имели самые благородные намерения и чистейшие помыслы – разумеется, в своём понимании. Но, как известно – благими намерениями вымощена дорога в ад. Всё больше в окружении Поэта людей с чисто меркантильными интересами, – Поэт и его творчество, в их понимании, только товар, который нужно продать с максимальной выгодой для себя. Встречаются честолюбцы с неудовлетворёнными амбициями, просто любители погреться в лучах славы, да и мало ли ещё? Да добавьте ещё тайных завистников и недоброжелателей, которые тоже старались держаться поближе… «Погиб Поэт! – невольник чести…» – это и про Владимира Семёновича Высоцкого. Стихи М.Ю. Лермонтова, за исключением конкретных подробностей, вполне точно описывают и обстоятельства гибели В.С. Высоцкого.

И всё же, незадолго до своего ухода, Поэт сказал: «Мне есть что спеть, представ перед Всевышним, /Мне есть чем оправдаться перед ним».

10

В небольшой статье, посвященной явлению, которое будут обдумывать не одну сотню лет, разумеется, не скажешь всего о Поэте, даже из того немногого, что знаешь о нем. Конечно же заслуживает внимания глубина постижения поэтом жизни, смелость и чёткость суждений, точность и абсолютная прозрачность выражения мысли, гениальная «простота» техники стихосложения. Конечно же – это та простота, которая требует невероятного труда, глубочайшего знания языка, чёткого и однозначного понимания того, что и кому ты хочешь сказать. Можно много рассуждать о не тривиальном подходе к проблемам, о неожиданных образных решениях, сверкающих остроумием и неожиданностью рифмах – что, кстати, мешает их использованию другими авторами.

«Колея эта – только моя…».

Блестящими были опыты Поэта с формой стихотворения. Думаю, что любой уважающий себя модернист или постмодернист не менее полжизни отдал бы за одну строчку «Паруса». В отличие от бессмыслицы, а то и полной галиматьи так называемого постсоветского модерна, «Песня беспокойства» – одна из вершин славянской поэзии ХХ века. Думаю – одного этого примера достаточно, чтобы показать, – Поэт способен превращать в поэзию и чисто формальные «изыски», которые у большинства представителей «модерна» и «авангарда» есть простой «выпендрёж» или графоманская заумь. У Владимира Семёновича это «Из пламя и света Рождённое слово…(М.Ю. Лермонтов)» А «Чёрным бушлатам» – стихотворению, посвященному Евпаторийскому десанту – позавидовал бы даже Владимир Маяковский, большой мастер использования приёма написания стихов «лесенкой». Владимир Семёнович не часто пользуется этим приёмом. Но в тех стихотворениях, где используется «лесенка», этот приём абсолютно необходим. И вообще, Поэт никогда не использует рифму, размер, сравнение, метафору, форму для внешнего эффекта. Всё подчинено выражению того, о чем нужно сказать так, чтобы было наиболее понятно и честно. И никогда нет ни позы, ни рисовки, ни желания поразить и удивить. Нет также ни одного лишнего или неточного слова. Как в выверенной веками поэзии, созданной народом. Видимо ещё и поэтому народ «назначил и признал» Владимира Высоцкого своим главным поэтом. Таким он и останется в ряду немногочисленных навсегда…

Была такая задумка – сказать несколько слов о военной поэзии Поэта. Я нарочно не употребляю выражение «поэзия о войне», хотя формально это и было бы правильным – сам Владимир Семёнович к началу войны был «здоровым трехлеткой». Но это именно военная поэзия. Уже «Братские могилы», написанные в 1964 году, безусловно, стали в один ряд с лучшими строчками, Александра Твардовского, Константина Симонова, других поэтов-фронтовиков, как погибших, так и тех, кому выпало жить. Однако о военной поэзии Поэта столько сказано и написано, что вряд ли можно что либо существенное добавить – это была всегда поэзия – честная, откровенная, по настоящему народная. О чем бы ни писал Поэт – о госпитале, штрафных батальонах, подводниках, лётчиках и так далее – это всегда те же этюды, которые, будучи собранными вместе, составляют правдивую картину, которая отличалась от официальной, но была принята теми, кто прошёл войну, пережил отступления, блокады, кто наступал и освобождал потерянное, кто терял друзей, родных, близких. И эту правду нельзя уже было замолчать, запретить. В прозе мало кто смог подняться до такой всеобъемлющей картины войны, возможно, только Василь Быков в своих этюдах-повестях смог достичь такого же результата, как и Владимир Высоцкий. Но этот сюжет еще ждёт своих исследователей.

Ещё раз подчеркну, что каждое военное стихотворение Поэта по объёму и глубине эмоционального познания равноценно хорошим поэме или роману. Гений Поэта превращает ещё свежие в памяти поколения отцов, да частично и своего поколения, – воспоминания, легенды, предания о недавней войне – в эпос. По сути, в эпос превращается то, что принято сейчас называть модным термином «устная история», но это превращение происходит только под воздействием гения Поэта. История оставила мало имён Поэтов, гений которых превратил народные предания в Эпосы. Большинство имён Поэтов до нас не дошло. Яркий пример – русские былины. Каждая из них носит явные следы «авторской обработки» – то есть вмешательства гения Поэта, причём не важно, было ли это одно лицо или несколько, и жили ли они в одно время, или нет. Важно то, что только собранные вместе они составляют картину, представляющую собой эпос. Эпос, как живая система, ставит одно непременное условие: авторские стихи большинство людей – читателей или слушателей, воспринимает как «свои».

Известно, что близкие многим песни и стихи, имеющие авторов, превращаются в народные. Многие из них являются «своими» для 2-3 поколений, некоторые живут на протяжении всего этногенеза, а единичные экземпляры переходят в последующие этногенезы – так складывается фольклор. Завидная судьба – «забытый» автор живёт в своих творениях. Но произведения гениальных одиночек, способны составить, и иногда составляют основу мировосприятия и мировоззрения подавляющего большинства носителей определённой этнической культуры. Вот эти гениальные одиночки и есть творцы эпоса, который всегда входит в систему мифов. Мифичность эпоса и определяет его роль в воспроизводстве этнической культуры в сменяющих друг друга поколениях.

Эпичность характерна не только военной поэзии В.С. Высоцкого. Эпосом стало всё его поэтическое творчество. Эпосом становилось и всё, к чему прикасался его гений. В том числе и его роли на театре и в кино. Поскольку система мифов, и эпос, как главная составляющая этой системы, играют ведущую роль в воспроизводстве этнической культуры, то они должны осмысливаться и «присваиваться» каждым новым поколением, вступающим в жизнь. Смена поколений, внешне достаточно плавный процесс, и, тем не менее, это процесс дискретный, и он имеет свои «пики», которые повторяются примерно через 30−35 лет. На это время и приходится максимум интереса к мифической системе этнической культуры, в частности – к эпосу, когда бы он ни сложился и вошёл в систему этнической культуры. В настоящее время восточнославянские этногенезы как раз проходят «пик» процесса смены поколений. Учитывая явление инерции и некоторые другие, можно сделать вывод, что в ближайшие 8−10 лет следует ожидать резкого роста интереса к творчеству Владимира Семёновича, в первую очередь у 20−30-летних. Они, безусловно, окажут влияние и на более молодых. Одновременно усилятся и нападки на Поэта как со стороны конкурентов восточнославянских этногенезов, так и со стороны деструктивных сил внутри самих восточнославянских этнических культур. Кажется, симптомы этого двойственного процесса уже просматриваются вполне отчётливо…

Поэзия Владимира Семёновича уже стала постоянным элементом этнических культур русских, белорусов, украинцев – нравится это кому-то или нет. Это уже факт. (Автор придерживается определения понятия «факт», данного другим гением – В.И. Вернадским). Несомненно, через восточнославянские этнические культуры, творчество В.С. Высоцкого станет, и уже становится общечеловеческой ценностью. Думаю, что впереди нас ожидает всплеск интереса к творчеству В.С. Высоцкого со стороны представителей других этнических культур. И они будут воспринимать его поэзию, реализованную в стихах, песнях, музыке, ролях на театре и в кино не иначе, как ценность общечеловеческую. Кажется, и этот процесс уже начался…

11

То, что хотелось сказать в этом разделе, нужно было, видимо, вынести в предисловие, которое «есть первая и вместе с тем последняя вещь; оно или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на критики» (М.Ю. Лермонтов). В первом случае – цель совершенно прозрачна и не требует никаких объяснений. Оправдываться же автору просто не в чем, а до «ответов на критики» дело, думаю, не дойдёт. Потому здесь будет только констатация некоторых фактов современной жизни Поэта.

Поэта слушают, знают, смотрят его роли в кино, и не только те, кому в шестидесятых-восьмидесятых годах прошлого века пришлось переживать годы своей юности и молодости. Поэт интересен рождённым после 1980 года. Не смотря на усилия шоу-бизнеса по выращиванию и насаждению всё новых «кумиров» − предметов поклонения для юных и не очень недорослей, и источников прибылей для всех мастей и масштабов «олигархов» означенного бизнеса, очень не многие из этих «кумиров» пользуются известностью через десяток лет, а через двадцать – единицы. По пальцам одной руки можно пересчитать тех, кто сумел сформулировать вопросы, которые ставит только одно поколение. Но только сформулировать вопросы, хотя и это весьма существенно.

Из тех же, кто попытался не только сформулировать вопросы, но и дать на них ответы, правильность которых должна только подтверждается временем, очень многие – почти все – были либо инициаторами, либо жертвами заблуждений. Но это становилось понятным спустя годы, а то и десятилетия. Время безжалостно вскрывает тайные механизмы создания заблуждений, мотивы их инициативных проводников, активных и пассивных жертв. Былые кумиры и «пророки», в лучшем случае, тихо исчезают из памяти людей, но чаще находится «мальчик», который во всеуслышание заявит, что король-то голый! Думаю, приводить примеры нет необходимости.

Владимир Семёнович не мог быть одним из «королей», ибо его поэзия – это действительно Знание, полученное через поэтическое озарение. А это доступно только гениальному поэту. Истинность этого Знания подтверждается, и будет подтверждаться с течением времени, и примеры тому многочисленны, некоторые приведены в тексте статьи, другие очевидны и читатель сам может их увидеть. Разумеется, это не избавит Поэта от попыток принизить значение его творчества, а, поскольку непосредственно это сделать невозможно, то попытаются дискредитировать личность Поэта – для этого существует множество технологий – от обыкновенной лжи и клеветы, до «нанотехнологий» тончайшей препарации ткани реальных событий с переменой местами мельчайших элементов, изъятия некоторых из них из ткани события и заполнением образовавшихся пустот «невинными» измышлениями или предположениями. Это почти незаметно смещает оценочные акценты, и, в конечном итоге, должно привести к искажению в нужном направлении восприятия личности Поэта, так, чтобы читатель, слушатель, зритель – хотя бы мельком подумал: «И ТАКОМУ человеку мы верим?». Нужно ли говорить, что такие попытки предпринимаются и будут предприниматься с нарастающей интенсивностью и настойчивостью, они будут всё более утончёнными и изобретательными, так как Поэт не стал менее опасным для современных носителей того, что он не любил. Ведь именно то, что он не любил, пытаются – и не безуспешно, превратить в норму. Это и «холодный цинизм» наживы любыми методами, и восторженность, инициированная подлостью «теоретиков» и «идеологов» самых гнусных «течений» и «движений», равно как и пошлейшими «кумирами» всех видов масскульта. Это и многое другое, включая глобальное «чтение писем через плечо», не только не исчезло, но приняло угрожающие размеры и влияние. Нет. Поэт стал ещё опаснее: «Укоротить поэта – вывод ясен»

Но «укоротить» Владимира Семёновича, пока живы поколение, которое познавало мир через его поэзию, и поколение их детей, предприятие не только безнадёжное, но и опасное для самих инициаторов. А в дальнейшем свою роль должен сыграть Центр, созданный на базе музея В.С. Высоцкого. Центр, ведущую роль в котором играют сын Поэта Никита Семёнович и Людмила Владимировна, на которой был женат Поэт, становится не только хранителем памяти о Владимире Семёновиче, но, также, научным, издательским и просветительским центром. Во всяком случае, хочется, чтобы так и было. Сын берёт на себя ответственность за защиту доброго имени, чести и достоинства отца – а это, поверьте, далеко не лишнее, и вскоре мы в этом будем иметь возможность убедиться, и не один раз. Никита Семёнович имел мужество разрушить гибельную для этнических культур, а через них – и для человеческой культуры, – навязываемую сентенцию: «Сын за отца не отвечает». Однако осознание этого поступка в полной мере ещё впереди. Пока можно сказать, что Сын достоин памяти своего гениального Отца.

Несомненно, к создателю и герою мифа всегда пытаются примазаться и те, для которых миф – это только выдумка, только возможность получить те или иные выгоды – не важно – материальные, эмоциональные, политические или какие то другие. Так было всегда, с момента возникновения этого института человеческой культуры. Так и будет, – не избежать этой участи и эпосу, созданному гением Владимира Семёновича из окружающей его жизни. Не избежать этой участи и самому Поэту, который непременно превратится в миф. Впереди ещё «много всякого, брат…»

20 июня – 14 декабря 2011 года.

Сафроний Жлоба, г. Брест, Беларусь

 

  • Комментарии
Загрузка комментариев...