«Спартак» Рафаэлло Джованьоли (1838—1915) — один из лучших исторических романов мировой литературы.
Это роман о крупнейшем в истории Римской империи восстании рабов, о его предводителе, римском гладиаторе, имя которого стало символом стремления к свободе, роман о героях и злодеях, о любви и ненависти, о верности и предательстве, о радости побед и горечи поражений.
В настоящем издании публикуются 102 иллюстрации, сделанные к этому произведению известным итальянским художником-баталистом Николо Санези (1818—1889).



Джованьоли Р.
Спартак / Перевод с итал.; Рис. на переплете О.Бабкина — М.:«Издательство АЛЬФА-КНИГА», 2018. — 539 с.:ил. — (Большая иллюстрированная серия).
7Бц Формат 70х100/16 Доп. тираж 3 000 экз.
ISBN 978-5-9922-2243-2



Глава первая
ЩЕДРОТЫ СУЛЛЫ
а четыре дня до ноябрьских ид (10 ноября) в 675 году римской эры,
в пору консульства Публия Сервилия Ватия Исаврийского и Ап-
пия Клавдия Пульхра, едва только стало светать, на улицах Рима
начал собираться народ, прибывавший из всех частей города. Все
шли к Большому цирку. Из узких и кривых, густо населенных переулков
Эсквилина и Субуры, где жил преимущественно простой люд, валила раз-
ношерстная толпа, люди разного возраста и положения; они наводняли
главные улицы города — Табернолу, Гончарную, Новую и другие, направ-
ляясь в одну сторону — к цирку.
Ремесленники, неимущие, отпущенники, отмеченные шрамами ста-
рики-гладиаторы, нищие, изувеченные ветераны гордых легионов — побе-
дителей Азии, Африки и кимвров, женщины из простонародья, шуты, ко-
медианты, танцовщицы и стайки резвых детей двигались нескончаемой
чередой. Оживленные веселые лица, беззаботная болтовня, остроты и
шутки свидетельствовали о том, что люди спешат на всенародное излюб-
ленное зрелище.
Вся эта пестрая и шумная многочисленная толпа наполняла великий
город каким-то неясным, смутным, но веселым гулом, с которым могло бы
сравниться лишь жужжание тысяч ульев, расставленных на улицах.
7
Римляне сияли от удовольствия; их нисколько не смущало небо, по-
крытое серыми, мрачными тучами, предвещавшими дождь, а отнюдь не хо-
рошую погоду.
С холмов Латия и Тускула дул довольно холодный утренний ветер и
пощипывал лица. Многие из граждан натянули на голову капюшоны пла-
щей, другие надели широкополые шляпы или круглые войлочные шапки;
мужчины старались закутаться поплотнее в зимние плащи и тоги, а жен-
щины — в длинные просторные ст_олы и паллии.
Цирк, построенный в 138 году от основания Рима первым из царей,
Тарквинием Древним, после взятия Апиол был расширен и разукрашен
последним из царей, Тарквинием Гордым; он стал называться Большим с
533 года римской эры, когда цензор Квинт Фламиний выстроил другой
цирк, названный его именем.
Большой цирк, воздвигнутый в Мурсийской долине между Палатин-
ским и Авентинским холмами, к началу описываемых событий еще не до-
стиг того великолепия и тех обширных размеров, какие придали ему
Юлий Цезарь, а затем Октавиан Август. Все же это было грандиозное и
внушительное здание, имевшее в длину две тысячи сто восемьдесят и в
ширину девятьсот девяносто восемь римских футов; в нем могло поместить-
ся свыше ста двадцати тысяч зрителей.
Цирк этот имел почти овальную форму. Западная часть его была среза-
на по прямой линии, а восточная замыкалась полукругом. В западной час-
ти был расположен оппидум — сооружение с тринадцатью арками, под
средней находился главный вход — так называемые Парадные ворота; че-
рез них перед началом ристалищ на арену входила процессия, несшая
изображения богов. Под остальными двенадцатью арками расположены
были конюшни, или «камеры», в которых ставили колесницы и лошадей,
когда в цирке происходили бега, а в дни кровопролитных состязаний, лю-
бимого зрелища римлян, там находились гладиаторы и дикие звери. От оп-
пидума амфитеатром шли многочисленные ряды ступенек, служивших
скамьями для зрителей; ступеньки пересекались лестницами: зрители
всходили по ним, чтобы занять свои места. К этим лестницам примыкали
другие, по которым народ направлялся к многочисленным выходам из
цирка.
Вверху ряды оканчивались аркадами, предназначенными для женщин,
которые пожелали бы воспользоваться этим портиком.
Против Парадных ворот устроены были Триумфальные ворота, через
которые входили победители, а с правой стороны оппидума были располо-
жены Ворота смерти; через эти мрачные ворота служащие цирка при помо-
щи длинных багров убирали с арены изуродованные и окровавленные тела
убитых или умирающих гладиаторов.
8
На площадке оппидума находились скамьи для консулов, высших дол-
жностных лиц, для весталок и сенаторов, тогда как остальные места ни для
кого особо не предназначались и не распределялись.
По арене между оппидумом и Триумфальными воротами тянулась низ-
кая стена длиной приблизительно в пятьсот футов, именовавшаяся хреб-
том; она служила для определения дистанции во время бегов. На обоих ее
концах было несколько столбиков, называемых метами. На середине
«хребта» возвышался обелиск солнца, а по обеим его сторонам расположе-
ны были колонны, жертвенники и статуи, среди которых стояли статуи
Цереры и Венеры Мурсийской.
Внутри цирка по всей его окружности шел парапет высотой в восемнад-
цать футов, он назывался подиумом. Вдоль него пролегал ров, наполнен-
ный водой и огороженный железной решеткой. Все это предназначалось
для охраны зрителей от возможного нападения диких зверей, которые ры-
чали и свирепствовали на арене.
Таково было в 675 году это грандиозное римское сооружение, предназ-
наченное для зрелищ. В огромное здание цирка, вполне достойное народа,
чьи победоносные орлы, уже облетели весь мир, устремилась, ежечасно,
ежеминутно увеличиваясь, нескончаемая толпа не только плебеев, но и
всадников, патрициев, матрон; вид у всех был беззаботный, как у людей,
которых ждет веселая и приятная забава.
Что же происходило в этот день? Что праздновалось? Какое зрелище
привлекло в цирк такое множество народа?
Луций Корнелий Сулла Счастливый, властитель Италии, человек, на-
водивший страх на весь Рим, — быть может, для того, чтобы отвлечь свои
мысли от неисцелимой кожной болезни, которая мучила его уже два го-
да,—велел объявить несколько недель назад, что в продолжение трех дней
римский народ будет пировать за его счет и наслаждаться зрелищами.
Уже накануне на Марсовом поле и на берегу Тибра восседали римские
плебеи за столами, накрытыми по приказу свирепого диктатора. Они шум-
но угощались до самой ночи, а затем пир перешел в разнузданную оргию.
Заклятый враг Гая Мария устроил это пиршество с неслыханной, царской
пышностью; в триклинии, наскоро сооруженном под открытым небом,
римлянам подавались в изобилии самые изысканные кушанья и тонкие
вина.
Сулла Счастливый проявил неслыханную щедрость: на эти празднест-
ва и игры, устроенные в честь Геркулеса, он пожертвовал десятую часть
своих богатств. Избыток приготовленных кушаний был так велик, что
ежедневно огромное количество яств бросали в реку; вина подавали соро-
калетней и большей давности.
Так Сулла дарил римлянам левой рукой часть тех богатств, которые на-
грабила его правая рука. Квириты, в глубине души смертельно ненавидя
9
Луция Корнелия Суллу, принимали, однако, с невозмутимым видом уго-
щение и развлечения, которые устраивал для них человек, страстно нена-
видевший весь римский народ.
День вступал в свои права. Животворные лучи солнца то тут, то там
прорывались сквозь тучи и, разгораясь, золотили вершины десяти холмов,
храмы, базилики и беломраморные стены патрицианских дворцов. Солнце
согрело благодатным теплом плебеев, разместившихся на скамьях Боль-
шого цирка.
В цирке уже сидело свыше ста тысяч граждан в ожидании самых излюб-
ленных римлянами зрелищ: кровопролитного сражения гладиаторов и боя
с дикими зверями.
Среди этих ста тысяч зрителей восседали на лучших местах матроны,
патриции, всадники, откупщики, менялы, богатые иностранцы, которые
приезжали со всех концов Италии и стекались со всего света в Вечный го-
род.
Несмотря на то что баловни судьбы являлись в цирк позже неимущего
люда, им доставались лучшие и более удобные места. Среди разнообраз-
ных и малоутомительных занятий многих римских граждан, у которых за-
частую не было хлеба, а временами и крова, но которых никогда не покида-
ла гордость, всегда готовых воскликнуть: «Noli me tangere — civis romanus
sum!» («He прикасайтесь ко мне — я римский гражданин!»), была одна
своеобразная профессия, заключавшаяся в том, что нищие бездельники
заблаговременно отправлялись на публичное зрелище и занимали лучшие
места для богатых граждан и патрициев; те приезжали в цирк, когда им за-
благорассудится, и, заплатив три или четыре сестерция, получали право на
хорошее место.
Трудно вообразить ту величественную картину, какую являл собою
цирк, заполненный более чем стотысячной толпой зрителей обоего пола,
всех возрастов и всякого положения. Представьте себе красивые переливы
красок разноцветных одежд — латиклав, ангустиклав, претекст, стол, ту-
ник, пеплумов, паллиев; шум голосов, похожий на подземный гул вулкана;
мелькание голов и рук, подобное яростному и грозному волнению бурного
моря! Но все это может дать только отдаленное понятие о той великолеп-
ной, несравненной картине, которую представлял собою в этот час Боль-
шой цирк.
То тут, то там простолюдины, сидевшие на скамьях, извлекали запасы
захваченной из дома провизии. Ели с большим аппетитом — кто ветчину,
кто холодное вареное мясо или кровяную колбасу, а кто пироги с творогом
и медом или сухари. Еда сопровождалась всяческими шутками и прибаут-
ками, не очень пристойными остротами, беззаботной болтовней, громким
хохотом и возлияниями вин: велитернского, массикского, тускульского.
10
Повсюду шла бойкая торговля: продавцы жареных бобов, лепешек и
пирожков сбывали свой товар плебеям, раскупавшим эти дешевые лаком-
ства, чтобы побаловать своих жен и детей. А затем благодушно настроен-
ным покупателям приходилось, разумеется, подзывать и продавцов вина,
чтобы утолить жажду, вызванную жареными бобами. Они пили налитую в
стаканчики кислятину, которую разносчики без зазрения совести выдава-
ли за тускульское.
Семьи богачей, всадников и патрициев, держась отдельно от плебса, ве-
ли веселую, оживленную беседу, выказывая подчеркнутое достоинство в
манерах.
Разодетые в пух и прах щеголи расстилали циновки и ковры на жестких
каменных сиденьях, держали раскрытые зонты над головами прекрасных
матрон и очаровательных девушек, оберегая их от жгучих лучей солнца.
В третьем ряду, почти у самых Триумфальных ворот, между двумя пат-
рициями сидела матрона блистательной красоты. Гибкий стан, стройная
фигура, прекрасные плечи свидетельствовали о том, что это была истин-
ная дочь Рима.
Правильные черты лица, высокий лоб, тонкий красивый нос, малень-
кий рот, губы, на которых, казалось, горело желание страстных поцелуев, и
большие черные живые глаза — все в этой женщине дышало неизъясни-
мым очарованием. Черные, как вороново крыло, густые и мягкие кудри па-
дали ей на плечи и были скреплены надо лбом диадемой, осыпанной драго-
ценными камнями. Туника из белой тончайшей шерсти, обшитая внизу зо-
лотой полосой, обрисовывала ее прелестную фигуру. Поверх туники, нис-
падавшей красивыми складками, был накинут белый паллий с пурпурной
каймой.
Этой роскошно одетой красавице не было, вероятно, еще и тридцати
лет; то была Валерия — дочь Луция Валерия Мессалы, единоутробная се-
стра Квинта Гортензия, знаменитого оратора, соперника Цицерона, кото-
рый стал консулом в 685 году. За несколько месяцев до начала нашего по-
вествования Валерия была отвергнута мужем под благовидным предлогом
ее бесплодия; в действительности же причиной развода были ходившие по
Риму слухи о ее скандальном поведении. Молва считала Валерию распут-
ной женщиной, ей приписывали не слишком целомудренные отношения
со многими поклонниками. Как бы то ни было, при разводе были соблюде-
ны приличия, и честь Валерии не пострадала.
Рядом с Валерией сидел Эльвий Медуллий — существо длинное, блед-
ное, худое, холеное, прилизанное, надушенное, напомаженное и разукра-
шенное; все пальцы его были унизаны золотыми кольцами с самоцветны-
ми камнями, с шеи спускалась золотая цепь с фалерами тонкой работы.
Элегантный наряд дополняла тросточка из слоновой кости, которой Ме-
дуллий играл весьма изящно.
11
На неподвижном и невыразительном лице аристократа лежала печать
скуки и апатии; ему было только тридцать пять лет, а уже все на свете ему
надоело. Эльвий Медуллий принадлежал к высшей римской знати, изне-
женной, проводившей жизнь в кутежах и празднествах и предоставлявшей
плебеям право сражаться и умирать за отечество и его славу. Высокород-
ные олигархи возлагали на простолюдинов заботу покорять царства и на-
роды, а на себя брали только труд жить в роскоши и праздности, проматы-
вать родовые богатства или же грабить провинции, которыми они управ-
ляли.
По другую руку Валерии Мессалы сидел Марк Деций Цедиций, патри-
ций лет пятидесяти, с открытым веселым и румяным лицом, приземистый,
коренастый толстяк с брюшком; выше всего он почитал утехи чревоугодия
и большую часть времени проводил за столом в триклинии. Полдня у него
уходило на отведывание изысканнейших лакомых блюд и соусов, приго-
товляемых его знаменитым поваром, который славился своим искусством
на весь Рим; вторую половину дня этот патриций занят был мыслями о ве-
черней трапезе и предвкушением радостей, которые он снова испытает в
триклинии. Словом, Марк Деций Цедиций, переваривая обед, мечтал об
ужине.
Спустя несколько времени сюда пришел и Квинт Гортензий, чье крас-
норечие снискало ему мировую славу.
Квинту Гортензию не было еще тридцати шести лет. Он посвятил много
времени и труда изучению пластики, различных приемов выражения мыс-
лей и достиг столь высокого совершенства в искусстве сочетать жесты с
речью, что, где бы он ни появлялся — в сенате ли, в триклинии ли, в любом
другом месте, — каждое его движение было исполнено достоинства и бла-
городства, которое казалось врожденным и поражало всех. Одежда его не-
изменно была темного цвета, но зато складки латиклава ниспадали так
гармонично и были уложены так обдуманно, что выгодно оттеняли его
красоту и величавость осанки.
К этому времени он уже успел отличиться в сражениях против италий-
ских союзников в Марсийской, или гражданской, войне и за два года полу-
чил сначала чин центуриона, а затем и трибуна.
Надо сказать, что Гортензий выделялся не только ученостью и высоким
даром слова, — он был также искуснейшим актером; половиной своего
успеха Гортензий обязан был прекрасно звучавшему голосу и тонким де-
кламаторским приемам, которыми он владел в совершенстве и пользовал-
ся так умело, что известнейший трагик Эзоп и знаменитый Росций спеши-
ли на Форум, когда он произносил речь: оба пытались постигнуть тайны
декламаторского искусства, которыми Гортензий пользовался с таким
блеском.
12
Пока Гортензий, Валерия, Эльвий и Цедиций вели беседу и, по выра-
женному Валерией желанию, вольноотпущеннику было приказано прине-
сти таблички, на которых значились имена гладиаторов, сражавшихся в
тот день, процессия жрецов с изображениями богов уже обошла «хребет»,
и на его площадке были установлены эти изображения.
Неподалеку от того места, где сидела Валерия и ее собеседники, стояли
два подростка, одетые в претексты — белые тоги с пурпурной каймой; маль-
чиков сопровождал воспитатель. Одному из его питомцев было четырнад-
цать лет, другому двенадцать, и обоих отличал чисто римский склад ли-
ца — худощавого с резкими чертами и широким лбом. Это были Цепион и
Катон из рода Порциев, внуки Катона Цензора, который прославился во
время второй Пунической войны непримиримой враждой к Карфагену, —
он требовал, чтобы Карфаген был разрушен во что бы то ни стало.
Младший из братьев, Цепион, казавшийся более разговорчивым и при-
ветливым, часто обращался к своему воспитателю Сарпедону, тогда как
юный Марк Порций Катон стоял молчаливый и надутый, с брюзгливым,
сердитым видом, совсем не соответствовавшим его возрасту. Уже с ранних
лет он обнаруживал непреклонную волю, стойкость и непоколебимость
убеждений. Рассказывали, что, когда ему было еще только восемь лет,
Марк Помпедий Силон, один из военачальников во время войны итальян-
ских городов против Рима за права гражданства, явился в дом дяди маль-
чика, Друза, схватил Катона и поднес к окну, угрожая выбросить его на мо-
стовую, если он откажется просить дядю за итальянцев. Помпедий тряс
его и грозил, но ничего не добился: Марк Порций Катон не проронил ни
слова, не сделал ни одного движения, ничем не выразил согласия или стра-
ха. Врожденная твердость духа, изучение греческой философии, в особен-
ности философии стоиков, и подражание суровому деду выработали у это-
го четырнадцатилетнего юноши характер доблестного гражданина. Впо-
следствии он лишил себя жизни после сражения в Утике, унеся в могилу
поверженное знамя латинской свободы, в которое он завернулся, как в са-
ван.
Над Триумфальными воротами, неподалеку от одного из выходов,
сидел, также со своим наставником, мальчик из другой патрицианской
семьи, с воодушевлением разговаривавший с юношей лет семнадцати.
Хотя юноша и был одет в тогу, которую полагалось носить по достиже-
нии совершеннолетия, над губой у него едва пробивался пушок. Он был
небольшого роста, болезненный и слабенький, но на бледном лице, об-
рамленном черными блестящими волосами, сияли большие черные гла-
за; в них светился высокий ум.
Этот семнадцатилетний юноша был Тит Лукреций Кар. Он происходил
из знатного римского рода и впоследствии обессмертил свое имя поэмой
«О природе вещей». Его собеседнику, сильному и смелому двенадцатилет-
13
нему мальчику, Гаю Кассию Лонгину, сыну бывшего консула Кассия, бы-
ло суждено сыграть одну из самых заметных ролей в событиях, предшест-
вовавших падению республики.
Лукреций и Кассий вели оживленную беседу. Будущий великий поэт
последние два-три года часто бывал в доме Кассия, научился ценить в
юном Лонгине его острый ум и благороднейшую душу и сильно привязал-
ся к нему. Кассий также любил Лукреция, их влекли друг к другу одни и те
же чувства и стремления, оба они одинаково мало ценили жизнь, одинако-
во относились к людям и богам.
Поблизости от Лукреция и Кассия сидел Фавст, сын Суллы, хилый, ху-
дой рыжеволосый подросток; с его бледного лица еще не сошли синяки и
ссадины — следы недавней драки; голубые его глаза смотрели злобно и
спесиво — ему льстило, что на него указывают пальцем как на счастливого
сына счастливого диктатора.
На арене сражались с похвальным жаром, хотя и без ущерба для себя,
молодые, еще необученные гладиаторы, вооруженные учебными палица-
ми и деревянными мечами. Этим зрелищем развлекали зрителей до при-
бытия консулов и Суллы, устроившего для римлян любимую забаву и раз-
влечение.
Бескровное сражение, однако, не доставляло никому удовольствия и
никого не интересовало, кроме ветеранов-легионеров и рудиариев, остав-
шихся в живых после сотни состязаний. Вдруг по всему огромному амфи-
театру гулко прокатились шумные и довольно дружные рукоплескания.
— Да здравствует Помпей!.. Да здравствует Гней Помпей!.. Да здравст-
вует Помпей Великий! — восклицали тысячи зрителей.
Помпей, вошедший в цирк, занял место на площадке оппидума, рядом с
весталками, которые собрались тут в ожидании кровавого зрелища, столь
любимого этими девственницами, посвятившими себя культу богини це-
ломудрия. Помпей приветствовал народ изящным поклоном и, поднося
руки к губам, в знак благодарности посылал поцелуи.
Гнею Помпею было около двадцати восьми лет; он был высок ростом,
крепкого, геркулесовского сложения; густые волосы, покрывавшие его
крупную голову, росли на лбу очень низко, чуть не срастаясь с бровями,
нависшими над большими черными глазами красивого миндалевидного
разреза; впрочем, глаза у него были малоподвижны и невыразительны;
строгие и резкие черты лица и могучие формы тела создавали впечатление
мужественной красоты. Конечно, внимательно присмотревшись к его не-
подвижному лицу, наблюдатель нашел бы, что на нем не отразились вели-
кие мысли и деяния человека, который в течение двадцати лет занимал
первое место в Римской империи. Как бы то ни было, уже в возрасте два-
дцати пяти лет он вернулся победителем из похода в Африку, заслужил
триумф и даже самим Суллой—вероятно, в минуту какого-то особого бла-
14
говоления—был назван Великим. Каково бы ни было мнение о Помпее, его
заслугах, деяниях, удачах, но в тот день, когда он вошел в Большой цирк,
10 ноября 675 года, симпатии римского народа были на его стороне. В два-
дцать пять лет он уже был триумфатором и заслужил любовь своих легио-
нов, состоявших из ветеранов, закаленных в невзгодах и опасностях три-
дцати сражений: они провозгласили его императором.
Может быть, подчеркнутое пристрастие к Помпею отчасти объяснялось
тайной ненавистью плебеев к Сулле: не имея возможности проявить эту
ненависть иным путем, они изливали ее в бурных рукоплесканиях и по-
хвалах молодому другу диктатора, единственному человеку, способному
совершать ратные подвиги, равные подвигам Суллы.
Вслед за Помпеем прибыли консулы Публий Сервилий Ватий Исаврий-
ский и Аппий Клавдий Пульхр, которые должны были оставить свои посты
1 января следующего года. Впереди Сервилия, исполнявшего обязанности
консула в текущем месяце, шли ликторы, а впереди Клавдия, исполнявшего
обязанности консула в прошлом месяце, шли ликторы с фасциями.
Когда консулы появились на площадке оппидума, в цирке все встали,
чтобы выразить должное уважение к высшей власти в республике.
Сервилий и Клавдий опустились на свои места, вслед за ними сели и
все зрители; сели и два будущих консула — Марк Эмилий Лепид и Квинт
Лутаций Катулл, которые выбраны были на следующий год в сентябрь-
ских комициях.
Помпей приветствовал Сервилия и Клавдия, они ответили ему любез-
но, почти подобострастно; затем Помпей поднялся и подошел пожать руку
Марку Лепиду, обязанному ему своим избранием: Гней Помпей использо-
вал свою большую популярность в его пользу, вопреки желанию Суллы.
Лепид встретил молодого императора почтительными изъявлениями
преданности; они стали беседовать; второму же консулу, Лутацию Катул-
лу, Помпей поклонился сдержанно и важно.
Несмотря на то что во время избрания консулов Сулла уже не был дик-
татором, он сохранил свое могущество и теперь употребил все свое влия-
ние против кандидатуры Лепида, считая — и не напрасно, — что тот в душе
был его противником и сторонником Гая Мария. Но именно эта оппози-
ция Суллы и благосклонная поддержка Помпея создали в комициях поло-
жение, при котором кандидатура Лепида взяла верх над кандидатурой Лу-
тация Катулла, имевшего поддержку олигархической партии. За это Сул-
ла упрекал Помпея и твердил, что он на выборах в консулы поддерживал
худшего из граждан и препятствовал избрании лучшего.
Как только прибыли консулы, выступление молодых гладиаторов пре-
кратилось, а те гладиаторы, которым действительно предстояло сражаться
в этот день, приготовились к выходу из камер, чтобы, согласно обычаю,
продефилировать перед властями; они ждали только сигнала.
15
Все глаза были устремлены на оппидум, все ждали, когда консулы пода-
дут знак к началу боя. Но консулы, окидывая взглядом ряды амфитеатра,
как будто искали кого-то, желая испросить разрешения. Действительно,
они ждали Луция Корнелия Суллу, человека, сложившего с себя звание
диктатора и все же оставшегося властителем Рима.
Наконецраздались рукоплескания — сначала слабые и редкие, затем
все более шумные и дружные, отдаваясь эхом по арене. Взгляды присутст-
вующих устремились к Триумфальным воротам, через которые, в сопро-
вождении сенаторов, друзей и приверженцев, в это время входил Луций
Корнелий Сулла.
Этому удивительному человеку было тогда пятьдесят девять лет. Он
был довольно высок ростом, хорошо и крепко сложен; шел он медленно и
вяло, как человек, силы которого истощились, — это было следствием не-
пристойных оргий, которым он предавался всю жизнь, а теперь более, чем
когда-либо. Но главной причиной его расслабленной поступи была изну-
рительная и неизлечимая болезнь, наложившая на его черты, на весь его
облик печать преждевременной и печальной старости.
Лик Суллы был поистине ужасен. Правда, черты его были правильны и
гармоничны: высокий лоб, крупный нос с раздувающимися ноздрями,
словно у льва, рот несколько большой, с выпуклыми властными губами.
Его можно было бы назвать даже красивым, в особенности представив себе
эти черты в обрамлении густых белокурых волос с рыжеватым оттенком;
лицо это освещалось серо-голубыми глазами, живыми, глубокими и про-
ницательными. Это были светлые орлиные зеницы, но нередко они похо-
дили и на глаза гиены; в жестоком их взгляде можно было прочесть жела-
ние повелевать и жажду крови.
Когда Сулла воевал в Азии против Митридата, его попросили уладить
спор, возникший между царем каппадокийским Ариобарзаном и царем
парфянским, отправившим к нему своего посла Оробаза. Сулла был тогда
только проконсулом, но, желая, чтобы первенство оставалось за Римом, а
также и за ним самим, Суллой, он, явившись на аудиенцию, сел в среднее
кресло из трех, поставленных в зале, ничуть не сомневаясь, что это почет-
ное место предназначено именно ему; по правую руку он посадил Оробаза,
представителя наиболее могущественного царя Азии, по левую — Арио-
барзана. Парфянский царь почувствовал себя настолько оскорбленным и
униженным, что по возвращении Оробаза казнил его. В посольской свите
Оробаза был некий халдеец, знаток магии, который по лицам людей опре-
делял их душевные способности. Всматриваясь в черты Суллы, он поди-
вился выразительному блеску его звериных глаз и сказал: «Этот человек
непременно будет великим, и я удивлен, как он терпит, что до сих пор еще
не стал первым среди людей».
16
Возвращаясь к Сулле, портрет которого мы здесь набросали, нам надо
объяснить, почему мы назвали его лицо ужасным; оно было поистине
ужасным: покрытое какой-то грязноватой сыпью, с рассеянными там и сям
белыми пятнами, оно было похоже, согласно злой остроте одного афин-
ского шутника, на лицо мавра, осыпанное мукой.
Если лицо Суллы было таким в молодости, то легко понять, каким
страшным оно стало с годами; в жилах диктатора текла дурная золотуш-
ная кровь, а оргии, которым он усердно предавался, обострили болезнь.
Белые пятна и струпья, уродовавшие его лицо, увеличились числом, и те-
перь уж все его тело было усеяно гнойными прыщами и язвами.
Ступая медленно, с видом пресыщенного человека, Сулла вошел в цирк.
Вместо национального паллия или же традиционной тоги на нем была на-
брошена поверх туники из белоснежной шерсти, затканной золотыми ара-
бесками и узорами, нарядная хламида огненно-красного цвета, отороченная
золотом; на правом плече она скреплялась золотой застежкой, в которую
были вправлены драгоценные камни, искрившиеся и переливавшиеся в лу-
чах солнца. Сулла, презиравший весь род людской, и в особенности своих
сограждан, был первым из немногих, надевших греческую хламиду. У него
была палка с золотым набалдашником, на котором с величайшим искусст-
вом был выгравирован эпизод из битвы под Орхоменом в Беотии, где Сулла
разбил наголову Архелая, наместника Митридата. Резчик изобразил, как
коленопреклоненный Архелай сдается Сулле. На безымянном пальце пра-
вой руки диктатора было кольцо с большой камеей из кроваво-красной яш-
мы, оправленной в золото; на камне был изображен акт выдачи Бокхом царя
Югурты. Сулла носил это кольцо не снимая до дня триумфа Гая Мария и
постоянно хвастался им, что вполне соответствовало его характеру. Это ко-
льцо стало первой искрой, зажегшей пламя пагубного раздора между Сул-
лой и Марием.
При громе рукоплесканий сардоническая улыбка искривила губы Сул-
лы, и он вполголоса произнес:
— Рукоплещите, рукоплещите, глупые бараны!
В это время консулы подали сигнал к началу зрелищ; сто гладиаторов
вышли из камер и колонной двинулись по арене.
В первом ряду выступали ретиарий и мирмиллон, которые должны бы-
ли сражаться первыми, и хотя недалека была та минута, когда одному из
них было суждено убить другого, они шли, спокойно беседуя. За ними сле-
довало девять лаквеаторов, в руках они держали трезубцы и сети, которые
должны были накидывать на девятерых секуторов, вооруженных щитами
и мечами; если секуторы не попадали в сети лаквеаторов, последние пре-
следовали спасавшихся бегством секуторов.
Вслед за этими девятью парами шли тридцать пар гладиаторов: сража-
ться должны были по тридцать бойцов с каждой стороны, как бы повторяя
17
в малых размерах настоящее сражение. Тридцать из них были фракийцы,
другие тридцать—самниты; все—красивые и молодые, рослые, сильные и
мужественные люди.
Гордые фракийцы были вооружены короткими, кривыми мечами; в ру-
ках у них были небольшие квадратные щиты с выпуклой поверхностью, на
головах — шлемы без забрала; это было их национальное вооружение. Все
они были в коротких ярко-красных туниках, на их шлемах развевались по
два черных пера. У тридцати самнитов было вооружение воинов народа
Самния: короткий прямой меч, небольшой закрытый шлем с крыльями,
маленький квадратный щит и железный наручник, закрывавший правую
руку, не защищенную щитом, и, наконец, наколенник, который защищал
левую ногу. Самниты были в голубых туниках, на шлемах у них развева-
лись белые перья.
Шествие завершали десять пар андабатов в белых туниках; вооружены
они были только короткими клинками, скорее похожими на ножи, чем на
мечи; на головах их были шлемы с опущенными глухими забралами, в ко-
торых прорезаны были неправильно расположенные и чрезвычайно мале-
нькие отверстия для глаз. Эти двадцать несчастных, брошенных на арену,
сражаясь друг с другом, словно играли в жмурки; они долго развлекали
публику, вызывая взрывы хохота, до тех пор, пока лорарии, подгоняя про-
тивников раскаленными железными прутьями, не сталкивали их вплот-
ную, чтобы они убивали друг друга.
Сто гладиаторов обходили арену под рукоплескания и крики зрителей.
Подойдя к тому месту, где сидел Сулла, они подняли голову и, согласно
наставлению, данному ланистой Акцианом, воскликнули хором:
— Привет тебе, диктатор!
— Ну что ж, хороши! — заметил Сулла, обращаясь к окружающим. Он
осматривал дефилировавших мимо него гладиаторов опытным глазом
победителя во многих сражениях. — Храбрые и сильные юноши! Нам
предстоит красивое зрелище. Горе Акциану, если будет иначе! За эти пять-
десят пар гладиаторов он взял с меня двести двадцать тысяч сестерций,
мошенник!
Процессия гладиаторов обошла арену цирка и, приветствовав консу-
лов, вернулась в камеры. На арене, сверкающей, как серебро, остались ли-
цом к лицу только два человека: мирмиллон и ретиарий.
Все затихло, и глаза зрителей устремились на двух гладиаторов, гото-
вых к схватке. Мирмиллон, галл по происхождению, белокурый, высокий,
ловкий и сильный красавец, в одной руке держал небольшой щит, а в дру-
гой—широкий и короткий меч, на голове у него был шлем, увенчанный се-
ребряной рыбой. Ретиарий, вооруженный только трезубцем и сетью, оде-
тый в простую голубую тунику, стоял в двадцати шагах от мирмиллона и,
казалось, обдумывал, как лучше поймать его в сеть. Мирмиллон, подав-
18
—Привет тебе, диктатор!
шись корпусом вперед и опираясь на вытянутую левую ногу, держал меч
почти прижатым к правому бедру, ожидая нападения.
Внезапно, сделав огромный прыжок, ретиарий очутился в нескольких
шагах от мирмиллона и с быстротою молнии бросил на противника сеть.
Но тот отскочил и, пригнувшись к самой земле, увернулся от сети, затем
ринулся на ретиария, который, поняв свой промах, пустился стремительно
бежать. Мирмиллон бросился преследовать его, но ретиарий, более лов-
кий, описав полный круг, успел добежать до того места, где лежала сеть, и
подобрал ее. Едва он выпрямился, как мирмиллон настиг его, и в тот миг,
когда он готов был обрушить на ретиария страшный удар, тот повернулся
и кинул на противника сеть, но мирмиллон на четвереньках отполз в сто-
рону, быстрым прыжком вскочил на ноги, и ретиарий, уже направивший
на него трезубец, только царапнул остриями по щиту галла. Тогда ретиа-
рий снова бросился бежать.
Толпа недовольно загудела: она считала себя оскорбленной тем, что
гладиатор осмелился выступать в цирке, не умея в совершенстве владеть
сетью.
На этот раз мирмиллон, вместо того чтобы бежать за ретиарием, повер-
нул в ту сторону, откуда мог ожидать приближения противника, и остано-
вился в нескольких шагах от сети. Ретиарий, разгадав его маневр, помчал-
ся обратно, держась около «хребта» арены. Добежав до Триумфальных во-
рот, он перескочил хребет и очутился в другой части цирка, около своей се-
ти. Мирмиллон, поджидавший его тут, набросился на него и стал наносить
удары, а тысячи голосов кричали в ярости:
— Бей его, бей! Убей ретиария! Убей разиню! Убей труса! Убей, убей!
Пошли его ловить лягушек на берегах Ахеронта!
Ободренный криками толпы, мирмиллон продолжал наступать на ре-
тиария, а тот, сильно побледнев, старался держать противника на расстоя-
нии, размахивал трезубцем, кружил вокруг мирмиллона, напрягая все си-
лы и стараясь схватить свою сеть.
Неожиданно мирмиллон, подняв левую руку, отбил щитом трезубеци
проскользнул под ним; его меч готов был поразить грудь ретиария, как
вдруг последний ударил трезубцем по щиту противника и бросился к сети,
однако недостаточно ловко и быстро: меч мирмиллона ранил его в левое
плечо, брызнула сильной струей кровь. Но ретиарий все же убежал со
своей сетью; сделав шагов тридцать, он повернулся к противнику и громко
закричал:
— Рана легкая! Пустяки!..
Минуту спустя он стал напевать:
Красавецгалл, приди, приди,
Ищу я рыбу в заводи,
А не тебя... Приди ж, приди!
20
Веселый взрыв смеха послышался после строфы, пропетой ретиарием;
его хитрая выдумка удалась: он завоевал симпатии публики; раздались ап-
лодисменты в честь безоружного, раненого, истекающего кровью челове-
ка, которому жизненный инстинкт подсказал, что надо найти в себе муже-
ство шутить и смеяться.
Взбешенный насмешками противника, загоревшись завистью, ибо тол-
па явно выказывала теперь симпатию к ретиарию, мирмиллон с яростью
набросился на него. Но ретиарий, отступая прыжками и ловко избегая уда-
ров, крикнул:
— Приди, галл! Сегодня вечером я пошлю доброму Харону жареную
рыбу!
Эта новая шутка еще больше развеселила толпу и вызвала новое напа-
дение мирмиллона. На этот раз ретиарий очень удачно набросил свою
сеть — его враг запутался в ней. Толпа неистово рукоплескала.
Мирмиллон, стараясь освободиться, все больше запутывался в сети;
зрители громко хохотали. Ретиарий помчался к тому месту, где лежал тре-
зубец, поднял его и, возвращаясь бегом, закричал:
— Харон получит рыбу! Харон получит рыбу!
Однако когда он приблизился к своему противнику, тот отчаянным уси-
лием могучих рук разорвал сеть, и она упала к его ногам, освободив ему ру-
ки. Он мог теперь встретить нападение врага, но двигаться ему было невоз-
можно.
21
Толпа снова разразилась рукоплесканиями. Она напряженно следила за
каждым движением, за каждым приемом противников. Исход поединка за-
висел от любой случайности. Лишь только мирмиллон разорвал сеть, рети-
арий подбежал к нему и, изловчившись, нанес сильный удар трезубцем.
Мирмиллон отразил удар с такой силой, что щит разлетелся на куски. Тре-
зубецвсе-таки ранил гладиатора, брызнула кровь — на его обнаженной ру-
ке были теперь три раны. Но почти в то же мгновение мирмиллон схватил
левой рукой трезубеци, бросившись всей тяжестью тела на противника,
вонзил ему лезвие меча до половины в правое бедро. Раненый ретиарий,
оставив трезубецв руках противника, побежал, обагряя кровью арену, и,
сделав шагов сорок, упал на колено, затем рухнул навзничь. Мирмиллон,
увлеченный силой удара и тяжестью своего тела, тоже свалился, затем
поднялся, высвободил ноги из сетей и ринулся на упавшего противника.
Толпа бешено рукоплескала в эти последние минуты борьбы, рукоплес-
кала и тогда, когда ретиарий, опираясь на локоть левой руки, приподнялся
и обратил к зрителям свое лицо, покрытое мертвенной бледностью. Он
приготовился бесстрашно и достойно встретить смерть и обратился к зри-
телям, прося даровать ему жизнь не потому, что надеялся спасти ее, а толь-
ко следуя обычаю.
Мирмиллон поставил ногу на тело противника и приложил меч к его
груди; подняв голову, он обводил глазами амфитеатр, чтобы узнать волю
зрителей.
Свыше девяноста тысяч мужчин, женщин и детей опустили большой па-
лецправой руки книзу: это был знак смерти, и меньше пятнадцати тысяч
добросердечных людей подняли руку, сжав ее в кулак и подогнув большой
палец, — в знак того, что побежденному гладиатору даруется жизнь.
Среди девяноста тысяч человек, обрекших ретиария на смерть, были и
непорочные, милосердные весталки, желавшие доставить себе невинное
удовольствие: зрелище смерти несчастного гладиатора.
Мирмиллон уже приготовился прикончить ретиария, как вдруг тот,
схватив меч противника, с силой вонзил его себе в сердце по самую руко-
ятку. Мирмиллон быстро вытащил меч, покрытый дымящейся кровью.
Тело ретиария выгнулось в жестокой агонии, он крикнул страшным го-
лосом, в котором уже не было ничего человеческого:
— Проклятые! — и мертвым упал навзничь.__
  • Комментарии
Загрузка комментариев...