Отрывок из исторического романа «Двуликий Сирин»

4463
9 минут

ЛИБЕРЕЯ

Есть в Москве под Кремлём-городом тайник, и в том тайнике есть две палаты, полно наставлены сундуками. А те палаты за великою укрепою; у тех палат двери железные, поперёк чепи[1] в кольца проёмные, замки вислые, превеликие, печати на проволоке свинцовые, а у тех палат по одному окошку, а в них решётки без затворов.

В двух сводчатых подвалах, под надёжными замками, дремала премудрость. В подземелье всегда стоял могильный холод, печей не было, а жаровен вносить не дозволялось из опаски пожога, и ходили сюда, накинув шубу или душегрею, и за свечами зорко следили, грея над ними иззябшие пальцы: читай да не зачитывайся!

Либерея, она же книжная казна, – приданое ромейской царевны Зои из рода Палеологов, бабки Иоанна Васильевича. Последним обладателем книжного собрания в Царьграде был император Константин Драгош. Под сенью двуглавого орла, низвергнутого султаном Мехмедом Завоевателем с высот, библиотека едва не погибла, но крыла орла одноглавого покрыли собрание императорских книг, покуда Софья Фоминишна не увезла приданое из блаженной Италии в тёмную Москву.

Один заезжий немчин из Юрьева вифлянского, люторский пастор, составил опись книг и рукописей той великой библиотеки; сам же просил на полгода унести Ливиевы истории, дабы их перетолмачить на славенский язык. От той просьбы нарочитые государевы дьяки Щелкалов, казначей Фуников и печатник Висковатый пришли в ужас: «Да государь Иоанн Васильевич нас за пропажу сего рукописания самих в цепи окует!». «За сии редкости головами родных детей заложил бы!» – разгорячился тогда лютор, книгочей обуреваемый. Допреж него опись Либереи составлял премудрый инок Максим Грек.

Цицерон и его соперник в риторстве Кальв, Ливий, Светониевы истории о царях, Тацит, Саллюстий, «Энеида» Вергилия, сатиры Сира, комедии Аристофана, «О Галльской войне» Юлия Цезаря, Пиндар, Полибий, пииты греческие, кодексы римские и восточная пряность – эротические романы Эллады, все те шутки пастушьи. Уму невместимо, не исчислить и названий.

Были рукописи на пергаментах, были на бумаге, были и на кожах. Государь и сам разыскивал, скупал древнейшие учёные труды, славные редкости.

А еще таился свиток отреченный в серебряной трубке-укладке, чеканно испещрённой неведомыми буквицами, словно бы паучьими лапками: на тонко выделанной христопродавцами младенческой коже расцветало древо сефиротов. И Рафли там были, потребные звездочетам, и Шестокрыл колдовской[2].

Однако Иоанн Васильевич и жалел сжечь бабкино ведьмино наследство, и страшился его изучать: в особом сундучке сберегалось, всегда под замком. Ключик, положим, второй давно был Федькой заказан у кузнеца...

Всё равно мало что вычитал про себя: что рождён в месяце новембрии под звездой Венерой, той денницей волчьей, судьба его страстна и ужасна, сам ликом прекрасен, нравом переменчив, но вышним он мил. Скверниться чтением тех отреченных книг не стоило ради давно знаемого, астрономские суждения безвестны суть, сия вся кощуны суть и басни, проще у свет-зеркальца спросить, кто на свете всех милее.

Рукописей до 800, большей частью греческие, но также много и латинских.

Сии манускрипты писаны на тонком пергамине и имеют золотые переплёты.

– На Москве я завёл Печатный двор давно, когда Казань взял, а Ивашка Фёдоров с Петрушкой Мстиславцем насилу сподобились напечатать «Апостол» в сем году. А ведь казны довольно отпущено на обустройство, и владыки Макарий с Афанасием первосвятительское благословение им дали. Вот бы добрую печатню устроить, как в иных землях. Редкости под перстами исшаркаются, а сколь их изгибло напрасно в пожарах, – с истинным сокрушением сердца молвил царь Басмановым.

Так сидели они втроем в Либерее, зябко кутаясь в соболя, а четвертым был царский духовник – молодой священноинок из причта Благовещенского собора Евстафий, тоже книжник великий, грамотей изощрённый.

Евстафий румян, не постен, черевист, глаза смышлёные, кот котом. Примет исповедь царскую, недолго думая и разрешит от грехов. Ответом на воздыхание: увы мне, великому грешнику... – скажет епитимью[3] малую: на обитель пожертвовать, на богомолье податься, земные поклоны класть. И николи от причастия не отлучает. Так-то что не жить! Чай, не с престарелым митрополитом Афанасием царю Грозному свары заводить и стыдиться святительских упрёков в непотребных делах.

– И вечно-то писцы монастырские в книгах врут, даже и до кощунства, – согласно кивал черный поп[4]. – Каждый свою дурь припишет. С печатными книгами тому не бывать. Великое дело затеял, благоверный царю!

Федька вспомнил, как отец часто пенял ему в отрочестве: «Добрых робят за уши от яства не оттащишь, а тебя, монашья душа, – от книги!» Зато государь его понимал хорошо: сам был ритор преизрядный и любитель измарать поправками поля летописи.

А кто Парфению Уродивому[5] стихиры духовные напел – бесы ли, ангелы али музы языческие? И «девственником» растлитель множества девиц, – сводник Васька Грязной старался, искал на царское ложе податливых и пригожих, – лжеименно назвался не едино глума и озорства ради, но и по знаку рождения – в ту ночь стояли звезды Девы, Virgo, над великокняжеским дворцом в Коломенском.

«Jam redit et Virgo, redeunt Saturnia regna».

«Дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство».

Своеручно Иоанн Васильевич не писал, опасаясь сглаза: вынут царское рукописание колдовским обычаем как след, – но диктовал столь много, что пальцы дьяков роняли перо, судорожно разжимаясь.

А для Алексея Даниловича слаще всех царских сундуков с древлей книжной премудростью казались шахматы. Кизылбашской работы ковчежец из слоновой кости раскидывался полем брани: белые и чёрные фигуры разыгрывали «Смерть царя». С государем они могли и час, и два просидеть за игрой, обмениваясь замыслами и опасениями.

– Так вот я и говорю, надёжа-царь: люди должны быть преданы токмо тебе единому, отречься от отца-матери и на том целовать крест. А по всем рубежам крепости должно взять на твой государев обиход: иначе нашествия вражьи не престанут, изменники ссылаться с ханом и королём не оставят, – говорил воевода Басманов, раздумчиво касаясь туры загрубелыми пальцами, однако не двигая фигуру. – Князья-бояре кичатся знатностью, Руси за тыном своей отчины не зрят, и к тебе, царю светлому, не мыслят! Верные, особые, молодые люди тебе потребны.

– Ты, Алексей, могущего разума человек. И великой гордости. Посчитаться с врагами мыслишь? Словно одни сны мы с тобой видели, одни думы думали, – ответил ему царь. – Пасись, Басманов: ход зачту, проиграешь!

На бояр нужна гроза, они страх позабыли с вольницей удельной. Не избыть беды и войны, когда враг изнутри грызёт утробу царства нашего... На бояр нужна плаха, топор, кнут и опала. В Семиградье и Валашской земле жил сто лет тому князь-воевода Владислав Дракула, вот он умел управляться с крамолой великих родов! На кол – за всякую вину.

Отец Евстафий вскинул глаза от книги, молвил напевно, едва слышно:

– Великий государь, а мне вот в сей миг открылось у Демокрита, философа внешнего: «Любим восхоти быти при житии, нежели страшен: его же бо вси боятся, и тот всех боится».

– Дурак был твой Демокрит! – вспыхнул гневом Иоанн Васильевич. – Ступай, чернец, молиться: зачитался!

И вслед ускользающему с низкими поклонами, по-кошачьи, на мягких лапах, духовнику сказал сурово:

– Писано в книге «Тайная тайных»: «Подобает царю облечи души слуг своих в страх, нежли телеса в оковы». Учительского сана восхитить не позволю не токмо духовнику, но и русским святителям, и вселенским патриархам!

«Никому не подвластен, кроме Христа, Сына Божия»[6].

И рассмеялся внезапно, глянув на Федьку, когда дверь затворилась без малого шума:

– Они летом восхотели, святитель с боярами, дабы я опалу положил на вас с Алексеем Даниловичем – а я на них положил не скажу, што!

– Соромно шутишь! – смеялся в ответ юноша, сверкал слитной подковой белых зубов.

– Первый Рим: в нем – всё! Образы, научения, порицания – всё потребное для властителя истинного, природного царя. А где у нас, Федька, Светониево «Житие двунадесяти кесарей»?..

Отыскалось среди «Войн» Прокопия Кесарийского. Дьякам заушение: кто Второй Рим с Первым смешал?

Желтоватый свиток – и в тяжком фолианте бойкая скоропись, письмо полуустав, безыскусный перевод на славенский язык, ни заставок, ни буквиц киноварью.

Сильные и долгие пальцы в златокованых перстнях с яркими, как звериный зрак, самоцветами ласкали кожу переплёта. Нежили книгу, как живую плоть.

Тиверий, кесарь Рима Первого...

– Славный август Тиверий на словах отрекался от власти, а сам безначалье прекратил. На коленях молили его власть принять. То-то страху навёл на отцов сенаторов – некому заслонить богатеев от народа римского!

«Principatum, quamuis neque occupare confestim neque agere dubitasset, et statione militum, hoc est ui et specie dominationis assumpta, diu tamen recusauit, impudentissimo mimo nunc adhortantis amicos increpans ut ignaros, quanta belua esset imperium, nunc precantem senatum et procumbentem sibi ad genua ambiguis responsis et callida cunctatione suspendens»[7].

«Хотя верховную власть он без колебания решился тотчас и принять и применять, хотя он уже окружил себя вооруженной стражей, залогом и знаком господства, однако на словах он долго отказывался от власти, разыгрывая самую безстыдную комедию: то с упреком говорил умоляющим друзьям, что они и не знают, какое это чудовище — власть, то двусмысленными ответами и хитрой нерешительностью держал в напряженном неведении сенат, подступавший к нему с коленопреклоненными просьбами».

– Пустынножительство любил сей кесарь! – припомнил старый Басманов.

– Так! И нам на Москве не житье. Поищем иного места, где первому боговенчанному царю главу подклонити... Пущай крамольники по своей воле живут, а мы попросим малого удела себе, яко сирая вдовица, опричь сильных мира сего, – говорил царь, злую тоску, на слезе, смешав со смехом. – То сиротское кормление, от великих людей, князей-бояр на особицу. Нас им не надобно, да и они нам без нужды. Нас одна чернь любит, народ, посады...

Вернул свиток и книгу Федьке, вспомнил одно место из Светония и усмехнулся безстыдно:

– Да, потеха у кесаря была на Козьем острове с младенцами...

Федька закручинился у горбатых книжных сундуков.

Царь сказал, вставая:

– Пора молиться, в иной раз доиграем, Алексей Данилович! Гасите свечи, запирайте замки.

Кремлевские соборы звонили к вечерне, и в тайное подземелье колокольный зов доходил глухо, невнятным гулом.

Читал он книгу ровно три года,

Прочитал из книги ровно три листа. [8]

[1] Чепь – цепь.
[2] Перечислены волшебные, чародейные, гадательные и всякие от Церкви возбраняемые книги и писания, привезенные на Русь из Византии и отчасти с Запада.
[3] Епитимья – церковное наказание.
[4] Чёрный поп – иеромонах, монах-священник.
[5] Литературный псевдоним Иоанна Грозного.
[6] Изречение Иоанна Грозного.
[7] Светоний, «Жизнь двенадцати цезарей» (Tiberius, XXIV).
[8] «Голубиная книга».
 
Иллюстрация: 
Кириллов С.А. «Иван Грозный»

 

  • Комментарии
Загрузка комментариев...