Что может произойти, если взрослое сознание окажется в детском теле? Причем тело-то свое собственное. Вот только «пробег» у него — всего семь лет. Тогда как мозгам — без малого полвека. И два высших образования, и нелегкая военная служба за плечами. И опыт, который ребенку не снился в самом страшном сне. А тебя в очередной раз за шалости норовят поставить в угол. И гулять отпускают в лучшем случае до восьми часов. И школа — кузница созидателей развитого социализма, где ты сам запросто смог бы преподавать. И советские милиционеры, которые на поверку далеки до идеала дяди Степы. А на улицах — шпана, даже не подозревающая о высокой морали кодекса строителя коммунизма. И не только шпана, есть акулы и пострашнее!

Есть два пути для такого «своеобразного» ребенка, два варианта выбора линии поведения. Первый — переписать всю жизнь заново, с черновика на чистовик, без ошибок и недоразумений, без горести и печалей. Или второй — по принципу «да гори оно синим пламенем». Где эта шпана и прочие «страшные акулы»? Поборемся! В конце концов, «я сюда не напрашивался»!

Герой выбрал второй вариант.

Скучать не пришлось… 

 

 
Сиголаев В.А.
Фатальное колесо: Фантастический роман / Рис. на переплете М.Поповского — М.:«Издательство АЛЬФА-КНИГА», 2016. — 281 с.:ил. — (Фантастическая История).
7Бц Формат 84х108/32 Тираж 3 500 экз. 
ISBN 978-5-9922-2297-5

 

 

 

 

 

 

 

 

 


Глава 1

ДЕЖАВЮ

Я помню это колесико...

Еще бы мне его не помнить! Я тогда единственный раз

в своей жизни попал под машину. Ну как попал... Летел

из школы домой, мечтая о чем-то о своем, о детском.

Выскочил на проезжую часть, а вящее правило «посмотреть

налево, посмотреть направо» отработал только

наполовину. Потому как пересекал дорогу наискосок, и

«направо» выходило практически «направо и назад». Алгоритм

дал сбой, ну я и не стал заморачиваться. А опасность была

именно там, справа и сзади. Желтый «москвич»-грузовичок,

отчаянно скрипя тормозами, пошел юзом и на излете

пихнул боком перепуганного клопа-первоклашку, который

 от неожиданности врос в асфальт. Замер парализованным кроликом.

Помню, как после приземления я даже сознание на секунду

потерял. Не от боли — от ужаса, надо полагать.

Сдрейфил так, что на всю оставшуюся жизнь в память

врезалось вот это самое колесо перед глазами. Серое от

пыли и с потеками битума на резине, оставшегося после

езды по раскаленному асфальту.

Тогда, в далеком своем детстве, услышав щелчок

открываемой дверцы со стороны водителя, я, искренне

считая себя чуть ли не международным преступником,

просто вскочил и задал стрекача. Причем в

противоположную от своего собственного дома сторону. Путал

следы, так сказать. Потом часа три сидел в кустах за школой,

изобретая для матери причину разорванной на коленке

штанины...

И вот снова перед глазами то же самое КОЛЕСО! Как и

сорок лет назад. Я тупо разглядывал стертые протекторы.

Дежавю, да и только. Накрыло так накрыло. Интересно, а

почему это колесо так огромно? Такое ощущение, будто

«москвич» размером с автобус. В прошлый раз такая

мысль почему-то мне в голову не приходила.

Прямо над ухом знакомо щелкнула открывающаяся

дверца автомобиля. Ну да. Как-то так оно и было...

— Господи! Мальчик! Где болит? — Водителем

оказалась женщина лет тридцати в темно-зеленой спецовке.

Кто это тут, интересно, «мальчик»?

Я с трудом оторвался от изучения покрышки,

переменил позу с лежачей на сидячую и посмотрел вверх. Ого!

Девушка-великан. Симпатичная, к слову, и довольно молодая.

Можно сказать, просто юная для моих сорока девяти

честно прожитых лет. Короткие светлые волосы растрепаны.

Глаза — на пол-лица. Серые. Перепуганные.

Присела передо мной. И тут же меня начали теребить неожиданно

 сильные руки.

Вот это неслабо! Силища-то!

— Ты чего молчишь? Что с ногой? Ты что, паршивец,

по дороге носишься? — Третий вопрос на четыре тона

выше.

«Чего молчишь», «нога», «паршивец»...

Откуда начинать отвечать?

— Не надо истерик, женщина, — бурчу я и начинаю

разглядывать то, о чем вопрос номер два: свою

собственную ногу.

Эту дырку на штанах я тоже помню. Маме спасибо, не

дала забыть. А вот худую, коричневую от солнечного загара

детскую коленку — хоть убей.

— Давай быстро в машину.—Женщина легко, как

перышко, ставит меня на ноги и бежит открывать дверь.

С большим опозданием у меня срабатывает

рефлекторная память, и я стартую по направлению к школьному

двору. В обратную, надо сказать, сторону от дома. По

отработанной методике.

Сзади что-то кричит красавица-водитель. Мелькают

редкие, но какие-то огромные прохожие. Слева краем

глаза замечаю двух школьниц в доисторических черных

передниках. На вид—козявки, но они моего роста! Да что

это такое происходит?!

По спине бухает ранец, и гремят карандаши в пенале.

Откуда я знаю про карандаши? Ипро эту дырку в заборе?

Какие высоченные кусты! Авих зарослях—лаз, будто пещера.

Я юркнул в безопасный полумрак и плюхнулся прямо

на сухую траву, переводя дух...

Итак, соберем мысли в кучу.

Мне сколько лет? Сорок девять. Правильно? Правильно!

Я — взрослый человек, офицер запаса, подполковник.

На гражданке — учитель истории. Женат, у меня есть

взрослые сын и дочь. Есть даже внучка. Маленькая

прелесть пяти лет.

И я же — почему-то сижу в кустах за школой, в которой

 учился сорок два года назад. И разглядываю

поцарапанную детскую коленку, которая тоже моя! У меня не

должно быть ДЕТСКОЙ коленки!

Бред.

Я зажмурился и потряс головой. Сон? Может быть, я в

коме?

Приоткрыл один глаз. Мимо моего схрона лениво

вышагивает толстенный серый котяра. Огромный зверюга!

Хвостище словно драная мочалка. И толщиной, наверное,

с бревно. Справа затявкали, и кот серой молнией

брызнул в сторону...

Так. Что это я на животных засмотрелся? Отвлекаюсь.

Кстати, как легко отвлекаюсь! Как будто рубильник в

голове щелкнул. Детское легкомыслие.

Детское?

Я прислушался к своим ощущениям. Чертовски приятные,

скажем, были ощущения. Печень не ныла. В затылке — непривычная

легкость. Кругом — острый пряный запах сентябрьского

приморского города. Необычно

сильный запах, до головокружения. И зрение...

Зрение! Я быстро ощупал лицо. Очков не было!

Так-так-так. Что получается? Коленка... школьницы-переростки...

«мальчик, где болит»...

Мальчик?!!

Я что, ребенок? Тот самый «клоп», которого мать отшлепала

мокрой тряпкой за испорченную школьную

форму? Воспоминания были так живы, что под ложечкой

отчетливо засосало. Ив голове заметалось что-то похожее

на панику. Может, сказать, что котенка с дерева доставал?

Или лучше — того самого драного кота, который

удирал от собаки и якобы застрял на акации. Ведь мама

сама учила помогать животным. А может быть, соврать

про то, как...

Так, стоп! Какие коты, к чертям? Что за шизофрения?

Мысль прыгает от подполковника до первоклассника.

Чуть расслабишься — дите дитем.

А ну, собрался! Что получается?

А получается, прямо скажем, любопытная картинка.

По всему выходит, что я сейчас в теле ребенка. Причем в

теле самого себя, когда мне было всего семь лет. Такой

вот бред наяву! И других вариантов пока не просматривается.

А как это, собственно, могло произойти? Я задумался.

Не помню...

То, что было со мной перед явлением фатального колеса,

вообще не приходило на память! Вот не помню ничего,

и все тут! Разве что штрихами какими-то. Смутно.

Только общие впечатления — словно анкетные данные:

родился, учился, служил, работал. И, кстати, родился,

учился — как-то лучше помню. Рельефнее, чем все остальное.

А вот служил и работал—где-то далеко в прошлом.

Еще не скоро. Словно вектор последовательности моей

жизни развернулся в противоположную сторону.

Вот это да! И что делать?

На четвереньках я выбрался на залитый солнцем пустырь.

Спохватившись, стал яростно отряхивать школьную

форму. Ну и видок! Начинаю теперь понимать, почему

дома через день мне устраивали выволочку в то время...

Или... в это время...

Тьфу! Запутался окончательно. Короче, понятно

одно — со мной случилось что-то необъяснимо

фантастическое и невообразимо сверхъестественное: Я СНОВА

СТАЛ РЕБЕНКОМ. Семилетним первоклассником.

И это надо принять как данность. Как отправную точку.

Как единственную опору в бушующем вихре

взбесившейся реальности.

Ну что ж, как говорил когда-то мой ротный в училище,

знаменитый среди курсантов своей феноменальной

непрошибаемостью: «Положим, товарищи, разум на

обстоятельства».

А что еще остается?

Ну, давай попробуем...

Я чувствовал, что меня переполняет ощущение

безграничного, беспричинного и безнаказанного счастья.

Взрослая составляющая тщетно пыталась найти

причину сего неописуемого явления, а ребенок улыбался и

шел домой, приветливо светя прохожим драной штаниной.

Порой хмурым облачком налетало осознание предстоящего

возмездия, но солнце радости исчезало среди

туч ненадолго.

Каждая секунда была наполнена великими событиями.

Пыхтя сизым дымом, прошлепал мусоровоз размером

со слона. На одной из беседок виноградная лоза

провисла так, что можно было, подпрыгнув, достать пару

ягод с огромной налитой грозди. Ягоды в прыжке были

раздавлены, сок брызнул на куртку. Обычное дело. Семь

бед — один ответ.

В нашем дворе в огромной луже сидели два карапуза и

что-то лепили из грязи.

«Глину из балки притащили», — компетентно подумал я.

А взрослый «я» с ужасом вспомнил, как прошлым летом

сам таскал из старого оврага глину и в этой же самой

луже пытался вылепить чашку для мамы.

Мама тогда не оценила...

Вообще-то я отлично понимал, что вся эта радость —

суть детских биохимических процессов в организме. Но,

черт побери, как это было здорово! Как легко и

беззаботно...

Вот и мой подъезд.

Ну что ж, продолжаем исследовать все изюминки этого

волшебного мира под названием «детство». Что-то мне

подсказывает, что в этом компоте... не все ягодки бывают

исключительно розового цвета.

— Это что такое?! — Мама молодая и красивая.

Щеки разрумянились — только что мыла пол в квартире.

На кухне пахнет чем-то невообразимо вкусным. Там

виден уголок стола, на столе — арбуз!

— Нет, ты посмотри на него! Ты чего улыбаешься? Это

что такое, я тебя спрашиваю?! — У мамы от возмущения

аж задрожала кудряшка над ухом.

Кстати, половая тряпка у нее еще пока в руках...

— Под машину попал. — Я деловито стряхнул с себя

ранец и, не расстегивая, носком за задник сковырнул

туфли, запоздало вспомнив, что матери так не нравится.

— Не волнуйся, без травм и увечий. Отделался легким

испугом.

— Чем?.. Без чего? — Чувствовалось, что у матери много

вопросов, но она не успевает расставить

приоритеты. — Ты под машину попал?!

Ага, расставила. Тряпка уже в ведре — значит, острая

фаза диалога позади. А в прошлый раз огреб именно этой

тряпкой. Тогда мне досталось за три часа

несанкционированного отсутствия и за рваную форму, которую мне

якобы «злые мальчики порвали специально—за то, что я

лучше них читаю в школе».

Бледненькая была версия, если честно. Лучше бы про

кота завернул...

Но мама! Как же все-таки хорошо я ее помню!

— Мам, не волнуйся ты так. Не совсем попал. Машина

тормозила, а я не видел. Толкнула просто, и я упал на

коленку. Вот штаны порвал...

Мать уже на коленях передо мной и ощупывает всего с

ног до головы.

— Здесь болит? А здесь? Не тошнит? Голова не

кружится? — Мама у меня медсестра, работает в детском

садике как раз за той балкой, где мелкота глину ковыряет

для лужи.

— Не болит...И здесь тоже... Мам, у нас есть что

покушать? Вот! Видишь — было бы сотрясение, есть не

хотелось бы, — тщетная попытка сбить маму с намеченного

курса.

— Ты откуда зна... Я тебе сколько раз говорила

осторожно переходить дорогу? Тысячу раз. Тысячу раз!!! —

Мамин испуг плавно перерастал в ярость.

Сейчас нужно просто отпустить ситуацию, внимательно

ее выслушать, лучше со скорбным выражением лица,

пару раз кивнуть и дождаться вердикта. Он известен

заранее — «гулять не пойдешь».

Из комнаты на интересное представление подтягивалась

почтенная публика — младший братишка. Он осторожно

выглядывал в прихожую. На пухлой мордашке —

довольное выражение: брательник огребает!

У нас с ним неровные отношения, связанные с социальным

статусом в семье. Я — старше, сильнее, умнее, да

еще к тому же школьник. А он в четыре года уже вычислил,

что все мои преимущества легко сводятся к нулю,

стоит ему громко зареветь и указать пальчиком в мою

сторону. Верховный суд в лице родителей, как правило,

опускает следственные изыскания и сразу переходит к

исполнению приговора. Стоит ли говорить, кто преступник?

— ...А ты ворон считаешь! Тебя что, в школу как

маленького за ручку водить? Или, может быть, сосочку дать?

Сейчас у Васьки отберу и дам!

Мать считала себя сильным педагогом, потому что с

отличием окончила медицинское училище. И потому что

работала в детском саду. С личным составом, блин. Она

предпочитала оригинальные наказания. Креативные, я

бы сказал.

Услышав про соску, главный и единственный зритель

моментально испарился. Метнулся перепрятывать свое

сокровище, которое ему категорически запрещено

использовать по назначению. Но запретный плод так сладок!

Между тем градус морализирования постепенно нарастал.

Я покосился на тряпку в ведре. Пожалуй, есть смысл

менять прошлое к лучшему. Первые шаги прогрессорства,

так сказать... в корыстных целях...

— Знаешь, что странно, мама, — специально произнес

это медленно, намеренно попав в тот момент, когда мать

сделала паузу перед очередной эскалацией

нравоучений, — когда я лежал на проезжей части (чуть не ляпнул

«в луже крови»), лежал испуганный и оглушенный, мне

на какую-то секунду показалось, что я английский музыкант.

Представляешь? Стою я такой на огромной сцене в

свете прожекторов. Вокруг — тьма народу. Все беснуются,

визжат. А я тихо перебираю струны на гитаре и пою

песню. Потом очнулся — я опять на асфальте. Но слова

этой песни запомнил. Вот они.

Торжественно вскинув голову (а-ля Фредди Меркьюри)

и руками изображая игру на виртуальной гитаре, я с

выражением стал декламировать «нетленку» из «Битлз»,

которую когда-то в подростковом возрасте снимал на слух

с потрепанного кассетника, впитывая слова и фразы через

скрип пленки и шорох двадцатикратной перезаписи:

— When I find... myself... in times... (Начало песни «Let it be» («Да будет так»). На сайте лучшие онлайн игры казино. — Здесь и далее примеч. авт.) — и так далее, с

выразительными паузами и рязанским, разумеется, акцентом,

особо смакуя раскатистую букву «р», которая,

наверное, в клочья разорвала бы любое англосаксонское ухо.

А вот ухо, появившееся в дверном проеме, было

надежного отечественного производства. И принадлежало

оно моему брату, напрочь сбитому с толку иноземными

словами, возмущающими привычный покой родной и

благополучной до недавнего времени квартиры...

Я же начинал входить во вкус, слегка подтягивая в

нужных местах и даже обозначая голосом зародыши

вибрато—все-таки песня, а не просто банальное

стихотворение.

Брат высунулся из комнаты полностью. Он уже не

улыбался, потому что мешал раскрытый рот. В левой руке

он держал запрещенную соску.

Я взмахнул рукой, ударив по струнам воображаемого

инструмента, и остановился: хотелось понаблюдать за

дальнейшей реакцией публики.

Реакции не было.

Была немая сцена...

Мать научила меня бегло читать в пять лет.

Окрыленная успехом, в семь лет она стала учить меня

английскому языку, но этот путь был не так густо усыпан

розами, как прежний. Добившись от меня усвоения разницы

между pen и pencile2, мать махнула рукой и

переключилась на Василия. Там пока успехи были далеки от ра#

дужных, однако надежда, как известно, умирает

последней.

Если вообще умирает...

По умолчанию, Васька должен был стать гением. Я —

просто способный. А вот Вася! Это — следующая ступень

эволюции. На мне все педагогические методики

обкатывались, на Васе—реализовывались. Меня дома

учили быстро и с азартом. Васю — долго, вдумчиво и со

вкусом. Может, поэтому я впоследствии вынужден был всю

информацию схватывать на лету. А Василий вырос... тугодумом.

Впрочем, в доме наконец-то зазвучала английская

речь! Сбылась мечта педагога. Мать на кухне задумчиво

терла сухим полотенцем посуду, рассеянно выслушивая

Васькины жалобы, которые щедро сдабривались

надрывными всхлипами и выразительным закатыванием глаз.

А я ходил по нашей старенькой квартире, как по музею.

Каждый пустяк, каждая деталь или предмет в комнате

отзывались в душе какой-то щемящей нежностью.

Непонятно к кому — то ли к родителям, то ли к брату, а может

быть — к самому себе.

А скорей всего—ко всему этому забытому миру. Яркому

и беззаботному. Миру неведения зла и подлости. Наивной

вселенной без проблем и горя. Где не было ни прошлого,

ни будущего — только настоящее. А если и заглядываешь

вперед — то максимум на день или на два.

«Послезавтра, если будете себя хорошо вести, пойдем

в цирк». Послезавтра! Как долго. Дожить бы...

«Через месяц надо показать тебя стоматологу». Ха! Испугала.

«Через месяц» — это как «в другой жизни». Через

месяц и будем бояться. А там «или эмир умрет, или ишак

сдохнет».

Хотя... про Насреддина я стал читать во втором классе.

Вернее, стану.

Стану?

И тут неожиданно сделалось страшно. По-настоящему.

До темноты в глазах. До колик в животе. Скрутило от

невыносимой жути так, что я уселся прямо на пол, где

стоял, обхватив голову руками.

Стану...

Чего я «стану»? Читать Соловьева, которого взахлеб

перечитывал четыре десятка лет назад? Не стану.

Неинтересно — в прошлом году пытался почитать. Скука.

Тогда что? Учиться ездить на большом велосипеде?

Уже умею. Плавать? Играть в шахматы? Разводить огонь

в печке? Всему этому я учился в семилетнем возрасте.

Но... все это я уже умею... умею... умею...

Ходить в студию игры на баяне? Фига с два! Больше я

этой ошибки не повторю...

Я еще посидел, успокаиваясь, встал на ноги и

почему-то отряхнул колени.

Вот! Вот оно.

БОЛЬШЕ Я НЕ ПОВТОРЮ СВОИХ ОШИБОК!

Вот что действительно может стать интересным в моем

купированном состоянии. В этом тщедушном детском

тельце высотой чуть более метра. С необъяснимыми для

моего взрослого сознания ограничениями прав и личной

свободы. В условиях непререкаемого диктата тех, кто по

факту младше тебя.

Матери сейчас только двадцать восемь!

— Голова точно не болит? — Мама появилась в дверном

проеме, словно почувствовав, что я думаю о ней.

Она явно уже несколько оправилась от моего недавнего

перфоманса и уверенно приближалась к реальности.

За ее спиной, обиженно сопя, маячил непризнанный гений,

обескураженный возмутительным невниманием к

его персоне.

— Голова не болит, — продекламировал я нараспев

по слогам, имитируя наши с мамой уроки чтения ,— мам,

да ты не волнуйся—я не чокнулся. Мальчик в школе принес

слова «Битлов», я увидел знакомые буквы и выучил.

Хотел тебе почитать. По дороге шел, повторял и не заметил

машины.

Мир встал на место. Реки потекли по своему руслу. Деревья

перестали расти корнями вверх. Мама «возвращалась»:

— «Битлы» до хорошего не доведут!

Я подошел к матери и обнял ее, уткнувшись носом в

передник. Вообще-то у нас в семье это не принято.

 «Телячьи нежности» и прочее...

— Ну хорошо... хорошо. — Мать неуверенно погладила

меня по голове. — Иди ешь, стынет уже. Осторожней

надо... на улице...

Ну не может без морали.

За ее спиной густым басом ревниво заревел

вундеркинд-недоучка...

А за окном неистовым крымским солнцем исходил

По-летнему жаркий сентябрь одна тысяча девятьсот

семьдесят третьего года.

  • Комментарии
Загрузка комментариев...