Самый знаменитый историко-приключенческий роман известного британского писателя Генри Райдера Хаггарда (1856—1925) повествует о борьбе ацтеков — коренных жителей Мексики — с жестокими испанскими завоевателями под предводительством Кортеса.

Главный герой — англичанин Томас Вингфилд, отправившись на поиски убийцы своей матери, попадает на другой континент и волею судьбы становится мужем Отоми — дочери правителя ацтеков Монтесумы. Вместе с Отоми и ее народом он переживает все драматические моменты гибели великой цивилизации.

В издании воспроизводится полный комплект из 46 иллюстраций английских художников Мориса Грейффенхагена, Джона Лукаса и Джона Уэгелина.

 
 
 
Дочь Монтесумы / Перевод с англ.; Рис. на переплете О.Бабкина — М.:«Издательство АЛЬФА-КНИГА», 2014. — 410 с.:ил. — (Иллюстрированное издание).
7Бц Формат 84х108/32 Тираж 4 500 экз. (3000 экз. в серийном оформл., 1500 экз. в несерийном оформл.)
ISBN 978-5-9922-2136-7 (серийное оформл.)
ISBN 978-5-9922-2153-4 (несерийное оформл.)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава I

ПОЧЕМУ ТОМАС ВИНГФИЛД

РАССКАЗЫВАЕТ СВОЮ ИСТОРИЮ

Хвала Богу, даровавшему нам победу! Сила Испании слом+

лена, корабли ее потонули или бежали, морская пучина погло+

тила сотни и тысячи ее моряков и солдат, и теперь моя Англия

может вздохнуть спокойно1. Они шли, чтобы покорить нас,

чтобы пытать нас и сжигать живьем на кострах, они шли, что+

бы сделать с нами, вольными англичанами, то же самое, что

Кортес сделал с индейцами Анауака2. У наших сыновей они

хотели отнять свободу, а у наших дочерей — честь; наши души

они хотели отдать попам, а наши тела и все наше достояние —

папе римскому и своему императору! Но Бог ответил им бурей,

а Дрейк ответил им пулями3. Они исчезли, и вместе с ними ис+

чезла слава Испании.

Я, Томас Вингфилд, услышал об этом сегодня, в четверг, на

бангийской базарной площади, куда приехал, чтобы потолко+

вать с людьми и продать яблоки — те, что уцелели в моем саду

после страшных штормовых ветров, оголивших в нынешнем

году почти все деревья.

Всякие слухи доходили до меня и раньше, но сегодня в

Банги я встретил человека по имени Юнг, из рода ярмутских

5

1 Речь идет о гибели так называемой «Непобедимой армады», флота като+

лической Испании, состоявшей из 130 кораблей с 2400 орудиями и 19 тысяча+

ми солдат, не считая матросов; с 21 по 27 июля 1588 года англичане в трех по+

следовательных сражениях нанесли испанцам значительный урон, а затем

внезапный шторм, отогнавший испанские корабли к Оркнейским островам,

завершил разгром.

2 Анауак — древнее туземное название государства ацтеков, расположен+

ного на территории современной Мексики.

3 Дрейк Френсис (1545–1595) — английский мореплаватель и пират, полу+

чивший за сражения с испанцами дворянский титул сэра. Первым повторил

кругосветное путешествие Магеллана; участвовал в разгроме «Непобедимой

армады».

Юнгов, который сам сражался на ярмутском корабле в битве

при Гравелине1, а потом преследовал испанцев дальше на се+

вер, до тех пор, пока они не погибли в Шотландском море.

Говорят, что малое порождает великое, но здесь случилось

наоборот: великое породило малое. Эти славные события по+

будили меня, Томаса Вингфилда из Лоджа, прихожанина дит+

чингемского прихода графства Норфолк, взяться на склоне

лет за перо и бумагу, несмотря на глубокую старость и на то,

что жить мне осталось совсем немного.

Десять лет назад, в 1578 году, когда наша милостивая коро+

лева Елизавета была проездом в здешних краях, ее величество

пожелала увидеть меня в Норидже. В тот день она сказала, что

слухи обо мне дошли до нее, и повелела рассказать ей что+

нибудь интересное из моей жизни, вернее — из тех двадцати с

лишним лет, которые я провел среди индейцев в то время, ко+

гда Кортес покорял их страну Анауак, известную ныне под

именем Мексики. Но едва я успел приступить к рассказу, как

ее величеству уже пришлось отправляться в Коссэй на оленью

охоту. Уезжая, королева пожелала, чтобы я изложил свою ис+

торию на бумаге, дабы она могла ее прочесть, и сказала, что

если эта история окажется хотя бы наполовину столь занима+

тельной, какой обещает быть, она пожалует мне титул бароне+

та и я окончу свои дни сэром Томасом Вингфилдом. На это я

ответил, что никогда не умел обращаться с такими вещами,

как перо и бумага, однако повеление ее величества постара+

юсь исполнить. Затем я осмелился преподнести ей большой

изумруд, один из тех, что некогда украшали шею дочери Мон+

тесумы, а до нее — многих других принцесс. При виде этого

изумруда глаза ее величества засверкали так же ярко, как сам

драгоценный камень, ибо наша королева любит подобные

безделушки. Наверное, если бы я захотел, я мог бы заключить

с нею сделку и тут же получить свой титул в обмен на изумруд,

но я много лет был вождем могущественного племени и те+

перь не желал становиться чьим бы то ни было слугой. Поэто+

му я просто поцеловал королевскую руку, которая так крепко

сжала драгоценный камень, что все косточки ее побелели,

6

1 Гравелин — маленький порт на побережье Франции, близ которого

27 июля 1588 года произошло третье, решающее сражение английского флота

с «Непобедимой армадой».

простился и в тот же день вернулся к себе домой в долину

Уэйвни.

Я не забыл, однако, пожелания королевы и давно уже соби+

рался изложить на бумаге историю своей жизни, пока моя

жизнь и моя история не оборвались одновременно. Для меня,

человека в подобных делах неискушенного, задача эта поисти+

не нелегка. Но мне ли страшиться трудностей, когда уже бли+

зок час вечного отдохновения? Я повидал такое, чего не видел

ни один англичанин и о чем стоит порассказать.

Жизнь моя была необычайна. Много раз, когда я думал,

что уже погиб и спасения нет, Провидение спасало меня, мо+

жет быть только для того, чтобы люди узнали мою историю и

извлекли из нее урок, ибо все, что я пережил и перевидал, сви+

детельствует об одной непреложной истине: зло никогда не

приносит добра, зло порождает только зло и в конце концов

обрушивается на голову того, кто его творит, будь то один че+

ловек или целый народ.

Вспомните хотя бы судьбу Кортеса, этого великого завое+

вателя! Я его знавал в те дни, когда он обладал почти божест+

венной властью, а лет сорок назад, как мне говорили, прослав+

ленный Кортес умер в Испании в немилости и нищете1. Так+

то! И еще я слыхал, что сын Кортеса дон Мартин был подверг+

нут пыткам в том самом городе, который его отец с такой не+

слыханной жестокостью завоевывал для испанцев. Все это в

порыве отчаяния предсказала Кортесу первая и любимейшая

из его подруг Малиналь — испанцы ее называли Мариной, —

когда Кортес бросил ее и отдал в жены дону Хуану Харамильо,

позабыв обо всем, что их связывало, и о том, что она не раз

спасала от верной смерти его самого и его солдат.

А вспомните судьбу самой Марины! Она любила своего му+

жа Кортеса, или Малинцина, как его начали из+за нее назы+

вать индейцы, и ради него предала свою родину. Если бы не

Марина, испанцы никогда бы не овладели Теночтитланом,

или, как теперь говорят, Мехико. Ради своей любви она по+

жертвовала честью, но что она получила взамен? Что хорошего

принесло ей содеянное зло? В награду за все, когда красота

Марины поблекла, ее отдали в жены другому, менее знатному

7

1 В действительности завоеватель Мексики Эрнандо Кортес (1485–1547)

до конца своих дней был несметно богат и носил титул герцога.

человеку, точно так же, как отслужившую свое скотину прода+

ют более бедному хозяину.

Вспомните также судьбу столь могущественного народа,

как народ Анауака. Он творил зло во имя добра; в жертву сво+

им ложным богам он приносил тысячи человеческих жизней,

надеясь, что боги пошлют ему мир, благоденствие и богатство

на многие поколения. Но как ответил им истинный Бог? Вме+

сто богатства он ниспослал разорение, вместо мира — испан+

ский меч, а вместо благоденствия — горе, пытки и рабство.

И все это потому, что они приносили своих детей на алтари

Уицилопочтли и Тескатлипоки.

Или возьмите самих испанцев. Во имя милосердия они

творили такие жестокости, какие и не снились язычникам+

ацтекам; во имя Христа они каждодневно нарушали все его за+

поведи. Неужто они будут торжествовать, неужто эти злодея+

ния принесут им счастье? Я слишком стар и не доживу до того,

чтобы увидеть собственными глазами ответ на мой вопрос. Но

уже теперь ответ этот ясен. Я знаю, что все злодеяния испан+

цев падут на их собственные головы, и уже теперь вижу этот

самый гордый на свете народ обесславленным, обесчещенным

и разоренным, несчастным заморышем, у которого нет ниче+

го, кроме великого прошлого. То, что Дрейк начал недавно

под Гравелином, Бог в иное время завершит повсеместно. От

могущества Испании не останется и следа, империя испанцев

исчезнет, как исчезла империя Монтесумы.

Так вершатся события великие, о которых известно всем, и

точно так же было в жизни столь безвестного человека, как я,

Томас Вингфилд. Воистину Небеса были милостивы ко мне:

они дали мне время раскаяться в грехах, которые обратились

против меня самого, ибо я присвоил себе право Всемогущего и

возомнил себя орудием мести в его деснице. То была справед+

ливая кара! Зная это, я и решился написать историю своей

жизни, дабы она послужила другим в назидание.

Как я уже говорил, мысль эта зрела во мне долгие годы, хо+

тя, по совести сказать, впервые заронила ее королева. Но лишь

теперь, когда я достоверно узнал о судьбе «Непобедимой арма+

ды», эта мысль дала, наконец, росток. А принесет ли она

плод — бог весть. Ибо события последних дней странным об+

разом взволновали меня и перенесли во времена моей юности,

наполненной страстями, битвами и невероятными приключе+

8

ниями, когда я сражался против тех же самых испанцев за се+

бя, за Куаутемока и за народ отоми. Давно я не вспоминал об

этом, и сейчас те годы вновь оживают передо мной. У меня та+

кое чувство, словно то, что я пережил в далеком прошлом, и

было моей настоящей жизнью, а все остальное — лишь снови+

дением. Со стариками такое случается.

Из окна комнаты, где я пишу, видна мирная долина Уэйв+

ни. За рекой простираются обширные земли, поросшие золо+

тистым дроком, дальше виднеются развалины замка и красные

крыши Банги, сгрудившиеся вокруг колокольни церкви Свя+

той Марии, а еще дальше раскинулись королевские леса Сто+

ува и поля Фликстонского аббатства. На правом крутом берегу

реки зеленеют дубравы Иршема, по лугам низменного левого

берега, словно пестрые пятна, чуть приметно движутся стада

Беклса и Лоустофта, а позади по травянистому склону холма,

который в старину называли Графским Виноградником, под+

нимается террасами мой парк и фруктовый сад. Все тут, но

сейчас у меня такое чувство, словно ничего этого не существу+

ет. Вместо долины Уэйвни я вижу долину Теночтитлана, вме+

сто косогоров Стоува — снежные склоны вулканов Истаксиу+

атля и Попокатепетля, вместо шпиля Иршема и колоколен

Банги, Дитчингема и Беклса передо мной вздымаются жерт+

венные пирамиды, озаренные священным пламенем, а там,

где на мирных лугах пасутся стада, я вижу всадников Кортеса,

рвущихся в бой. Все вернулось ко мне. Все, что было жизнью,

остальное — сон.

Я снова чувствую себя молодым, и теперь, если судьба даст

мне время, я постараюсь рассказать историю своей жизни,

прежде чем отойду в мир вечных сновидений и навсегда упо+

коюсь на деревенском кладбище.

Я давно уже начал свой труд, но, пока была жива моя доро+

гая жена, покинувшая меня совсем недавно, в прошлое Рожде+

ство, завершить его я все равно бы не смог. По совести говоря,

моя жена любила меня так, как, я думаю, мало кого любили.

Мне посчастливилось. Но в моем прошлом было много тако+

го, что омрачало ее любовь и вызывало в ней ревность. Впро+

чем, это чувство смягчалось в ее благородной душе самым ис+

кренним и полным прощением. Сердце моей жены терзало

иное тайное горе, и я это знал, хотя сама она никогда ничего

не говорила.

9

У нас родился лишь один ребенок, да и тот умер в младен+

честве. Сколько жена ни молила Бога послать ей другого, все

мольбы ее оставались тщетными, и я, вспоминая слова Отоми,

думал, что вряд ли эти мольбы помогут. Но жена моя знала,

что прежде за океаном у меня были дети от другой женщины,

которых я любил и которых буду всегда любить, хотя все они

умерли много лет назад, и это терзало ей душу. Она могла про+

стить, что я был женат на другой, но то что эта женщина роди+

ла мне детей, которые были все еще дороги моему сердцу, —

этого она, даже все простив, забыть не могла, ибо сама была

бездетна.

Я мужчина и не могу объяснить причину ее тоски. Кто пой+

мет любящее женское сердце? Но было именно так. Однажды

мы даже поссорились из+за этого, поссорились в первый и по+

следний раз.

Случилось это на второй год после нашей свадьбы, через

несколько дней после того, как мы похоронили на дитчингем+

ском кладбище наше дитя. Однажды ночью, когда я спал ря+

дом с моей женой, мне приснился удивительно яркий сон.

Мне снилось, что вокруг меня собрались все мои сыновья, все

четверо, и самый большой держал на руках моего первенца,

младенца, умершего во время великой осады. Они пришли ко

мне, как частенько приходили в те времена, когда я правил на+

родом отоми в Городе Сосен, они говорили со мной, одарива+

ли меня цветами и целовали мне руки. Я любовался их силой и

красотой, и гордость переполняла мое сердце. Во сне мне ка+

залось, словно я избавился от большого горя, словно я, нако+

нец, опять встретил моих дорогих детей, которых некогда по+

терял. Увы! Что может быть страшнее подобных снов? Снови+

дения, как бы насмехаясь над нами, воскрешают мертвых,

возвращают нам тех, кто дорог, а потом рассеиваются и остав+

ляют нас в еще большей и горшей скорби.

Так вот, мне явилось подобное сновидение, и во сне я раз+

говаривал со своими детьми, называя их самыми ласковыми

именами, пока, наконец, не проснулся. И тогда, ощутив всю

боль утраты, я разрыдался в голос.

Было уже раннее утро. Лучи августовского солнца прони+

кали в окно, но я все еще продолжал лежать и плакать. Окру+

женный видениями сна, я повторял сквозь слезы имена тех,

кого уже никогда не увижу. Я надеялся, что жена моя спит, но

10

Из окна комнаты, где я пишу, видна мирная долина Уэйвни. За рекой

простираются обширные земли, поросшие золотистым дроком, дальше

виднеются развалины замка и красные крыши Банги...

случилось так, что она проснулась и слышала, как я разговари+

вал с мертвыми и во сне и потом. И хотя я произносил некото+

рые слова на языке отоми, все остальное было на английском,

а потому, зная имена моих детей, жена все поняла. Внезапно

она соскочила с постели и встала передо мной. В глазах ее

сверкал такой гнев, какого я в них не видал никогда — ни до,

ни после. Но и в этот раз он почти тотчас сменился слезами.

— Что с тобой, жена моя? — спросил я с удивлением.

— Ты думаешь, мне легко слышать такие слова из твоих

уст, — сказала она в ответ. — Разве мало того, что я пожертво+

вала ради тебя своей молодостью и была верна тебе даже тогда,

когда все до последнего считали тебя погибшим? О том, как ты

сам хранил мне верность, тебе лучше знать. Но разве я хоть

когда+нибудь упрекала тебя, хотя ты позабыл меня и женился

на дикарке?

— Никогда, моя милая. Но ведь и я никогда тебя не забы+

вал,—ты это прекрасно знаешь. Меня только удивляет, что ты

ревнуешь к той, которой давно уже нет!

— Разве к мертвой ревнуют? Можно спорить с живыми, но

как бороться с любовью, которую смерть отметила печатью со+

вершенства и сделала бессмертной? Однако это я тебе про+

щаю, потому что могу потягаться с той женщиной. Ведь ты

был моим до нее и остался моим после. Но дети, дети — это

другое дело! Дети были только ее и твоими. Моего в них нет ни

кровиночки, ни частицы. И я знаю, что ты любил их живых,

любишь их мертвых и будешь любить их вечно, даже за гро+

бом, если только встретишься с ними на том свете. А я уже ста+

ра. Я постарела за те двадцать с лишним лет, пока ждала тебя,

и теперь я уже не рожу тебе других детей. Я принесла тебе од+

ного, но Бог прибрал его, чтобы я не была слишком счастлива.

Ты даже имени его не произнес среди тех других странных

имен! Мой несчастный крошка был для тебя слишком малень+

ким!

Здесь она запнулась и залилась слезами, а я счел за лучшее

промолчать, ибо действительно между теми детьми и этим ре+

бенком была большая разница: все мои сыновья, за исключе+

нием первенца, умерли почти юношами, в то время как ее мла+

денец не прожил и двух месяцев.

Так вот, когда королева впервые подсказала мне мысль на+

писать историю моей жизни, я сразу вспомнил об этой раз+

12

молвке со своей любимой женой. Я не мог написать правду,

потому что мне пришлось бы умолчать о той, которая также

была моей женой, об Отоми, дочери Монтесумы, принцессе

народа отоми, и о детях, которых она мне родила. И вот я ре+

шил тогда вовсе не браться за перо потому, что, хотя мы почти

не говорили об этом за все прожитые вместе годы, я знал, что

моя Лили ничего не забыла, и ревность ее, будучи особого, бо+

лее тонкого свойства, не только не угасала со временем, а, на+

оборот, возрастала. Написать же обо всем так, чтобы жена моя

ничего не знала, я не мог, ибо до последних дней она следила

за каждым моим шагом и, кажется, даже читала мои мысли.

Так мы и старели бок о бок, и годы текли безмятежно. Мы

редко вспоминали о том большом промежутке, когда были по+

теряны друг для друга, и о том, что тогда произошло. Но всему

приходит конец. Моя жена внезапно умерла во сне на восемь+

десят седьмом году жизни. Я похоронил ее, глубоко скорбя,

однако скорбь моя не была безутешной, ибо я знал, что скоро

встречусь и с ней, и со всеми другими, кого любил.

Там, в небесах, ждут меня моя мать, и сестра, и мои сыно+

вья; там ожидает меня мой друг Куаутемок, последний импе+

ратор ацтеков, и многие другие, опередившие меня соратники

по оружию; и там же, хотя она в этом сомневалась, встретит

меня моя прекрасная, гордая Отоми. На небесах, которых я

надеюсь достичь, все грехи моей юности и ошибки зрелого

возраста будут преданы забвению. Говорят, что там нет ни за+

мужних, ни женатых, и это очень хорошо, потому что иначе я

просто не знаю, как ужились бы между собой обе мои жены,

гордая дочь Монтесумы и нежная дочь английского сквайра1.

А теперь приступим к рассказу.

Глава II

СЕМЬЯ ТОМАСА ВИНГФИЛДА

Я, Томас Вингфилд, родился здесь, в Дитчингеме, в той са+

мой комнате, где сейчас пишу. Мой отчий дом был выстроен

или основательно переделан во времена царствования Генри+

ха VII, но уже задолго до этого на том же месте стояло какое+то

13

1 Сквайр — дворянин, помещик.

строение, известное под названием Сторожки Садовника.

Здесь некогда жил сторож виноградника. В древности склоны

холма, на котором стоит наш дом, омывали волны залива, а

может быть, и открытого моря. Во времена эрла1 Бигода весь

холм был покрыт виноградниками: должно быть, климат был

раньше мягче или земледельцы прежних веков искуснее. С тех

пор прошло много лет, виноградные гроздья давно уже пере+

стали здесь вызревать, однако имя «Графский Виноградник»

так и осталось за всей этой местностью, расположенной между

нашим домом и целебным источником, который бьет из+под

земли в полумиле отсюда; чтобы искупаться в его водах, люди

приезжают даже из Нориджа и Лоустофта. Но и по сей день

здешние сады, защищенные от восточных ветров, зацветают

на две недели раньше, чем во всей округе, и даже в майские хо+

лода здесь можно ходить без плаща, в то время как на вершине

холма, на какие+нибудь двести шагов повыше, дрожь пробира+

ет даже под курткой из меха выдры.

«Сторожка» — так попросту называли стоявшее здесь

строение — была вначале обыкновенным крестьянским до+

мом. Обращенный окнами на юго+запад, он расположен так

близко от берега, что кажется дамбой, которую вот+вот захле+

стнут волны Уэйвни, текущей совсем рядом среди низин и лу+

гов. Но это впечатление обманчиво. Хотя осенью в сумерках

его и окутывает мгла — так у нас в Норфолке называют стелю+

щийся по земле туман, — хотя во время половодий река иной

раз заливает на заднем дворе конюшни, наш дом, выстроен+

ный на фундаменте из песка и гравия, считается самым здоро+

вым жилищем во всем приходе. Он сложен из красного кирпи+

ча и кажется одновременно причудливым и очень милым со

своими многочисленными выступами и башенками на крыше,

утопающими летом среди вьющихся роз и других ползучих

растений. Из окон открывается вид на луга и выгоны, краски

которых беспрестанно меняются в зависимости от времени го+

да и часа дня, на красные крыши Банги и на лесистый вал, ок+

ружающий иршемские земли. Есть, конечно, в наших местах

дома побольше и побогаче, но этот старый дом мне всего ми+

лее, ибо здесь я родился, здесь жил и здесь надеюсь умереть.

14

1 Эрл — староанглийский титул знатного человека; с XI столетия и до на+

ших дней равнозначен титулу графа.

Я уделил этому описанию, пожалуй, слишком много вре+

мени, как, наверное, сделал бы каждый из нас, если бы речь

шла о месте, которое стало нам дорого в силу многолетней

привычки. А теперь я расскажу о своей семье.

Прежде всего я хотел бы сказать — и не без гордости, ибо

кто из нас не гордится старинным именем, которое нам дарит

случайность рождения? — что я принадлежу к роду Вингфил+

дов, из Вингфилдского замка в Суффолке, расположенного

отсюда в каких+нибудь двух часах езды верхом. Когда+то в ста+

рину наследница Вингфилдов вышла замуж за некоего де ля

Поля, семья которого весьма известна в нашей истории: по+

следний из де ля Полей, Эдмунд, граф Суффолкский, в дни

моей юности был обезглавлен за измену. Так вот, замок Винг+

филд вместе с наследницей перешел к де ля Полю. Однако в

окрестностях осталось несколько семейств из боковых ветвей

древнего рода Вингфилдов. Кажется, они имели герб с поло+

сой на левой стороне щита, но герб меня никогда не интересо+

вал, да и не интересует. Важно только то, что мои предки и я

происходим именно из этого рода.

Мой дед, человек неглупый, по складу своему был скорее

йоменом, нежели сквайром, хотя и происходил из дворянско+

го рода. Он+то и купил этот дом с прилегающими к нему зем+

лями и сколотил кое+какое состояние, главным образом бла+

годаря разумному образу жизни и удачным женитьбам — имея

лишь одного сына, он был женат дважды, — а также благодаря

торговле скотом.

При всем этом дед мой был набожен почти до ханжества и,

как ни странно, во что бы то ни стало хотел сделать своего

единственного сына священником. Однако мой отец не имел

ни малейшего призвания ни к карьере священнослужителя, ни

к монастырской жизни. Напрасно дед денно и нощно настав+

лял его на путь истинный — то уговорами и примерами из Пи+

сания, то увесистой дубинкой из остролиста, которая до сих

пор висит у меня над камином в малой гостиной. Кончилось

все это тем, что отца послали в наш бангийский монастырь,

где он повел себя так, что не прошло и года, как настоятель

монастыря потребовал, чтобы родители забрали его обратно и

сами нашли ему какое+нибудь дело в светской жизни. Настоя+

тель сказал, что мой отец не только давал повод для всяких

кривотолков в приходе, удирая по ночам из монастыря в пи+

15

тейные дома и прочие злачные места, но дошел до такой на+

глости, что осмелился подвергать сомнению и насмешкам са+

мое учение святой церкви. Так, например, он говорил, будто в

статуе Девы Марии, что стоит в часовне, нет ничего божест+

венного, и во время молитвы, когда священник славил Свято+

го Духа, бесстыдно подмигивал Деве в присутствии всей мона+

стырской братии.

— Посему, — сказал в заключение настоятель, — я прошу

вас забрать своего сына, дабы он попал на костер каким+либо

иным путем, а не прямехонько из ворот бангийского монас+

тыря!

От всего этого дед мой пришел в такую ярость, что его едва

не хватил удар. Затем, немного успокоившись, он взялся за

свою дубинку из остролиста и хотел было пустить ее в ход. Но

тут мой отец, который в свои девятнадцать лет был парнем

статным и очень сильным, вырвал дубинку из его рук и забро+

сил ее самое малое ярдов на пятьдесят. При этом он сказал, что

отныне ни один человек не посмеет до него и пальцем дотро+

нуться, будь он хоть сто раз его отцом, а затем вышел, оставив

моего деда и настоятеля таращить друг на друга глаза.

Чтобы долго не тянуть, расскажу, чем все кончилось. Мой

дед и настоятель дружно решили, что истинная причина непо+

корности моего отца заключается в страсти, которую ему вну+

шила одна девица низкого происхождения, смазливая дочка

мельника с вайнфордских мельниц. Может быть, они были

правы, а может быть, и нет. Никакого значения это не имеет,

поскольку девица вскоре вышла замуж за мясника из Беклса и

умерла много лет спустя в нежном возрасте девяноста пяти лет

от роду. Но как бы ни была ошибочна такая догадка, мой дед в

нее поверил и, хорошо зная, что разлука является самым на+

дежным средством от любви, поговорил с настоятелем и заду+

мал отослать моего отца в Испанию, в один из монастырей Се+

вильи, в котором брат настоятеля был аббатом, дабы юноша

позабыл там о дочери мельника и обо всех прочих светских со+

блазнах.

Узнав о таком решении, мой отец согласился с ним доволь+

но охотно: несмотря на свою молодость, он был достаточно

умен и очень хотел повидать мир, хотя бы из окошка монасты+

ря. В конечном счете его препоручили заботам испанских мо+

нахов, прибывших в Норфолк для поклонения нашей Божьей

16

Матери Уолсингемской, и он вместе с ними отбыл в заморские

края.

Говорят, мой дед на прощанье заплакал, словно предчувст+

вуя, что больше уже не увидится со своим сыном. Однако его

вера или, точнее, его суеверие было настолько сильно, что он

без колебаний отослал своего сына на чужбину, хотя и не имел

к тому ни малейшего повода. Он пожертвовал своей любовью

и своей плотью точно так же, как Авраам пожертвовал сыном

своим Исааком1.

Мой отец сделал вид, что согласен стать жертвой вроде

Исаака, однако в глубине души он меньше всего был готов

взойти на алтарь для заклания. В действительности, как он сам

потом говорил, у него были совсем иные намерения.

Полтора года спустя после того, как отец отплыл из Ярму+

та, от аббата севильского монастыря пришло письмо для его

брата, настоятеля монастыря Святой Марии Бангийской.

В нем аббат сообщал, что мой отец сбежал из монастыря, не

оставив никаких следов. Эти известия сильно огорчили деда,

однако он ничего не сказал.

Прошло еще два года, и до моего деда дошли новые слухи.

Ему сказали, что его сын пойман, передан в руки Святого Су+

дилища, как в те времена называли инквизицию, и замучен во

время пыток в Севилье. Услышав об этом, мой дед разрыдался

и проклял себя за безумную мысль обратить к церковной карь+

ере того, кто не имел к ней ни малейшего призвания, что при+

вело к постыдной смерти его единственного сына. После этого

он разругался с настоятелем Святой Марии Бангийской и пе+

рестал жертвовать на монастырь. Но все же он так и не пове+

рил, что мой отец действительно умер, ибо два года спустя пе+

ред смертью он говорил о нем так, словно он был жив, и оста+

вил ему подробные распоряжения относительно земли,

которая отныне переходила к нему.

В конечном счете оказалось, что дед верил не напрасно.

Однажды, года через три после его смерти, в ярмутском порту

высадился не кто иной, как мой отец, который отсутствовал

почти восемь лет. Он прибыл не один: вместе с ним с корабля

сошла его жена, очаровательная молодая дама, которая впо+

17

1 Намек на библейскую легенду, согласно которой Авраам принес в жерт+

ву Богу своего сына Исаака, которого ангел спас в последнее мгновение.

следствии стала моей матерью. Она была испанкой из благо+

родной семьи, уроженкой Севильи, и ее девичье имя было до+

нья Луиса де Гарсиа.

Я толком не знаю, что пережил мой отец за восемь лет от+

сутствия. Сам он почти ничего об этом не говорил. Однако о

некоторых его приключениях мне придется рассказывать.

Я знаю, что он действительно побывал в руках Святого Су+

дилища, потому что однажды, когда мы купались в затоне

Уэйвни, расположенном ярдов на триста ниже нашего дома, я

заметил, что его грудь и руки исполосованы длинными белы+

ми шрамами. До сих пор помню, как я спросил отца, что это за

шрамы. Его доброе лицо почернело от ненависти; отвечая ско+

рее самому себе, чем мне, он сказал:

— Это сделали дьяволы. Это сделали дьяволы по приказу

сатаны, который бродит по земле и будет царем в аду. Слушай,

сын мой Томас! Есть такая страна, которая зовется Испанией.

Там родилась твоя мать, и там дьяволы предают пыткам муж+

чин и женщин. Там они сжигают людей живьем во имя Хри+

ста! Меня предал тот, кого я называю сатаной, хотя он моложе

меня на три года, и я попался в лапы дьяволов. Эти шрамы ос+

тавили на моем теле их клещи и раскаленное железо. Они бы

сожгли меня живьем, если бы твоя мать не помогла мне бе+

жать! Но такие вещи — не для ушей ребенка. Не проговорись,

Томас! У Святого Судилища руки длинные! Ты наполовину

испанец — об этом говорят твои глаза и цвет кожи. Но что бы

ни говорили твои глаза и кожа, пусть сердце твое говорит дру+

гое. Пусть сердце твое останется сердцем англичанина, недос+

тупным никакому чужеземному искушению! Ненавидь всех

испанцев, Томас, кроме твоей матери, и смотри, чтобы кровь

ее не взяла верх над моей кровью!

Я был в то время еще совсем ребенком и почти не понял ни

его слов, ни того, что они означают. Зато позднее я понял их

слишком хорошо. Что же касается отцовского совета укротить

в себе испанскую кровь, то я всегда старался ему следовать,

ибо знал, что именно эта кровь толкала меня на многие дур+

ные поступки. Она была причиной моего необычайного упор+

ства, или, вернее, упрямства, и только она возбуждала во мне

неподобающую христианину ненависть к тем, кто однажды

причинил мне зло. Я делал все возможное, чтобы избавиться

от этих и других пороков, однако, как шило в мешке ни таи,

18

острие все равно вылезает наружу, и в этом я убеждался неод+

нократно.

В нашей семье было трое детей: мой старший брат Джеф+

фри, я и моя сестренка Мэри, которая была на год моложе ме+

ня. Более очаровательного и нежного создания я не встречал

никогда.

Мы были счастливыми детьми. Отец и мать гордились на+

шей красотой, вызывавшей зависть других родителей. Я был

темнее всех, смуглый почти до черноты, а у Мэри испанская

кровь сказывалась лишь в ее великолепных бархатных глазах

да в цвете щек, румяных, как спелые яблочки. Из+за черных

волос и смуглоты мать частенько называла меня своим ма+

леньким испанцем. Но это она делала только тогда, когда отца

не было поблизости, потому что такие слова приводили его в

ярость. Она так и не выучила как следует английский, однако

отец не позволял ей говорить при нем на другом языке. Зато

когда его не было, мать говорила по+испански, но из всех де+

тей по+настоящему знал испанский язык только я, да и то ско+

рее всего потому, что у матери было несколько томиков ста+

ринных испанских романов. С раннего детства я обожал по+

добные истории, и мать убедила меня выучить испанский язык

главным образом тем, что обещала мне дать их почитать.

Сердце моей матери все еще тосковало по ее солнечной ро+

дине, о которой она часто рассказывала нам, детям, особенно

зимой. Зиму она ненавидела так же, как и я. Однажды я спро+

сил, хочется ли ей вернуться в Испанию. Вздрогнув, она отве+

тила, что нет, потому что там живет один человек, ее враг, ко+

торый ее убьет, и потому, что она привязана всем сердцем к

нам и к нашему отцу. Я подумал, что этот человек, который

хочет убить мою мать, наверное, и есть тот самый «сатана», как

его называл отец, но вслух сказал только, что вряд ли найдется

злодей, который осмелится убить такую добрую и красивую

женщину.

— Ах, сынок! — возразила мать. — Он как раз потому и не+

навидит меня, что я такая красивая, или, вернее, была краси+

вой. Если бы не твой славный отец, Томас, мне, может быть,

пришлось бы выйти замуж за другого.

И при этих словах лицо матери побледнело от страха.

Как+то вечером—мне тогда было уже восемнадцать с поло+

виной лет — к нам в «сторожку» завернул, возвращаясь из Яр+

19

мута, друг моего отца, сквайр Бозард, чье поместье находилось

в нашем же приходе. В разговоре он обронил, что в порту бро+

сил якорь испанский корабль с товарами. Мой отец сразу же

насторожился и спросил, кто капитан этого корабля. Сквайр

Бозард ответил, что не знает его имени, однако видел капитана

на базарной площади; это высокий, статный мужчина, богато

разодетый, с красивым лицом и со шрамом на виске.

Услышав его слова, моя мать побелела, несмотря на свою

смуглую кожу, и пробормотала по+испански:

— Святая Мадонна! Только бы это был не он!

Отец тоже встревожился и начал подробно расспрашивать

сквайра, как выглядит тот человек, но ничего толкового боль+

ше не узнал. Тогда он наспех попрощался с гостем, вскочил на

коня и поскакал в Ярмут.

В ту ночь моя мать не сомкнула глаз. До утра просидела она

в своем глубоком кресле, о чем+то раздумывая. Я простился с

ней и пошел спать, а когда поутру спустился вниз, она сидела

все в той же позе. До сих пор помню, как я приоткрыл дверь и

увидел ее: мать была неподвижна, ее лицо казалось совсем бе+

лым в предрассветном сумраке майского дня, а глаза были уст+

ремлены на решетку входной двери. Я сказал:

— Вы сегодня рано поднялись, мама.

— Я совсем не ложилась, Томас, — ответила она.

— Но почему? Чего вы боитесь?

— Я боюсь прошлого и боюсь будущего, сынок. Только бы

твой отец вернулся!

Часов в десять утра, когда я уже совсем было собрался в

Банги к моему лекарю, который учил меня искусству врачева+

ния, отец прискакал домой. Мать, ожидавшая его у порога,

бросилась к нему навстречу. Соскочив с коня, отец обнял ее и

сказал:

— Не беспокойся, родная! Это, наверное, не он, у него дру+

гое имя.

— Но ты его видел? — спросила мать.

— Нет, он провел ночь на своем корабле, а я торопился к

тебе, потому что знал, как ты беспокоишься.

— Я была бы спокойнее, если бы ты его увидел своими гла+

зами, дорогой. Ведь ему ничего не стоит изменить имя!

— Об этом я не подумал, — проговорил отец. — Но ты не

бойся! Если даже это и он, если даже он осмелится появиться в

20

дитчингемском приходе, здесь найдутся люди, которые знают,

как с ним поступить. Однако я уверен, что это не он.

— И слава богу! — ответила мать.

После этого они заговорили, понизив голос, и я понял, что

мне не следует им мешать. Захватив свою тяжелую дубинку, я

вышел на тропинку, ведущую к пешеходному мостику, но тут

мать неожиданно окликнула меня. Я вернулся.

— Поцелуй меня перед уходом, Томас! — сказала она. —

Ты, наверное, удивляешься и спрашиваешь себя, что все это

означает? Когда+нибудь отец тебе все объяснит. А я скажу

только одно: долгие годы мою жизнь омрачала страшная тень,

но теперь я верю, что она рассеялась навсегда.

— Если эту тень отбрасывает человек, то ему лучше дер+

жаться подальше вот от этой штучки! — сказал я, со смехом

подбрасывая свою тяжелую дубинку.

— Это человек, — ответила мать. — Однако если тебе

когда+нибудь и доведется его встретить, разговаривать с ним

надо не палочными ударами.

— Не спорю, мама, но в конечном счете это, может быть,

самый убедительный довод, с которым согласится любой уп+

рямец, спасая свою шкуру.

— Ты слишком торопишься показать свою силу, Томас, —

с улыбкой сказала мать и поцеловала меня. — Не забывай ста+

рой испанской пословицы: «Кто бьет последним, тот бьет

сильнее!»

— Но ведь есть и другая пословица, мама: «Бей, пока тебя

не ударили!»

И на этом я с ней простился.

Когда я отошел, уже шагов на десять, что+то словно толк+

нуло меня, и я обернулся, сам не зная отчего. Моя мать стояла

на пороге перед открытой дверью. Ее стройная фигура была

как бы заключена в раму из белых цветов, вьющихся по стенам

старого дома. На голове у нее, как обычно, была белая кружев+

ная мантилья, завязанная под подбородком. Неизвестно поче+

му эта мантилья на какое+то мгновенье показалась мне издали

погребальным саваном. Я вздрогнул от такой мысли и взгля+

нул в лицо матери. Она смотрела на меня печально и нежно,

словно прощаясь навсегда.

Это был последний раз, когда я ее видел живой.

21

Глава III

ПОЯВЛЕНИЕ ИСПАНЦА

А теперь я должен вернуться назад и кое+что рассказать о

своих собственных делах. Как я уже говорил, мой отец поже+

лал, чтобы я стал врачом. Поэтому, закончив в Норидже шко+

лу и вернувшись домой, — в то время мне шел уже шестнадца+

тый год,—я принялся изучать медицину под руководством од+

ного лекаря, который пользовал жителей в окрестностях

Банги. Звали его Гримстон, и был он человеком весьма знаю+

щим, а главное — честным, и поскольку учение мне пришлось

по душе, я с его помощью делал большие успехи. Я усвоил

почти все, что он мог мне передать, и отец уже поговаривал о

том, что, когда мне исполнится девятнадцать лет, он пошлет

меня в Лондон для завершения учения. Такие разговоры шли

месяцев за пять до появления испанца. Но судьбе не было

угодно, чтобы я попал в Лондон.

Не следует, однако, думать, что я в те дни занимался лишь

изучением медицины. У сквайра Бозарда из Дитчингема, того

самого, что рассказал моему отцу о прибытии испанского ко+

рабля, было двое детей: сын и дочка; все его другие дети — а

жена ему их родила немало — умирали в младенчестве. Так

вот, дочку звали Лили, и она была моей сверстницей, родив+

шейся в том же году, всего на каких+нибудь три недели позже

меня. Теперь Бозардов здесь уже нет, ибо моя внучатая пле+

мянница, единственная внучка сына Бозарда и его наследни+

ца, вышла замуж и носит другое имя. Но это уже между про+

чим.

С самого раннего возраста все мы — дети Бозарда и дети

Вингфилда — жили словно родные братья и сестры. Изо дня в

день мы встречались и вместе играли, будь то на снегу или сре+

ди цветов. Трудно сказать, когда я впервые почувствовал лю+

бовь к Лили и когда она полюбила меня; знаю только, что, ко+

гда я отправился в школу в Норидж, с ней мне было тяжелее

расставаться, чем с матерью и всей нашей семьей. Во всех на+

ших играх она была вместе со мной. Для нее я готов был целы+

ми днями рыскать по всей округе, лишь бы отыскать те цветы,

которые ей нравились. И когда я вернулся из школы, ничто не

изменилось. Только Лили стала застенчивее, да и сам я снача+

ла как+то оробел, когда заметил, что она из девочки вдруг пре+

22

вратилась в девушку. Но все равно мы встречались часто, и на+

ши встречи были нам дороги, хотя никто из нас не говорил об

этом ни слова.

Так продолжалось вплоть до дня смерти моей матери. Но

прежде чем рассказывать дальше, я должен заметить, что

сквайр Бозард весьма неодобрительно смотрел на дружбу сво+

ей дочери со мной. Происходило это вовсе не потому, что я

ему не нравился, а потому, что он хотел выдать Лили за моего

старшего брата Джеффри, который был наследником всего от+

цовского состояния. Мне же он не давал ни малейшей по+

блажки, так что в конце концов мы с Лили стали встречаться

лишь как бы случайно. Зато мой брат всегда был в сквайрском

доме желанным гостем. Из+за этого между ним и мной появи+

лась неприязнь: так всегда бывает, если между друзьями, даже

самыми близкими, становится женщина. Надо сказать, что

мой брат тоже влюбился в Лили, как это случилось бы на его

месте со всяким, и у него на нее было, пожалуй, больше прав,

чем у меня: ведь он был на три года старше и его ожидало на+

следство!

Может показаться, что мое чувство было слишком скоро+

спелым, ибо в то время я еще не достиг даже совершенноле+

тия. Но молодая кровь горяча, а во мне к тому же была полови+

на испанской крови, которая сделала меня мужчиной в том

возрасте, когда большинство чистокровных англичан еще ос+

таются мальчиками. Ведь в таких вещах кровь и согревающее

ее солнце значат немало. Я сам в этом убеждался не раз, глядя

на индейцев Анауака, которые в пятнадцать лет брали себе в

жены двенадцатилетних девушек. А я в восемнадцать лет был,

во всяком случае, достаточно взрослым, чтобы полюбить по+

настоящему, один раз на всю жизнь, и я это говорю с уверен+

ностью, хотя кое+кому может показаться, будто дальнейшая

моя история опровергает эти слова. Однако впечатление это

ложно, ибо не следует забывать, что мужчина может любить

многих женщин и все же оставаться верным единственной, са+

мой лучшей из всех; он может нарушать букву закона любви и

при этом свято блюсти его дух и суть.

Итак, когда мне пошел девятнадцатый год, я был уже впол+

не сложившимся мужчиной, причем мужчиной весьма при+

влекательным, — теперь, на старости лет, я могу говорить об

этом, отбросив ложную скромность. Не слишком высокий,

23

всего пяти футов девяти с половиной дюймов ростом, я был

зато крепок, широк в плечах и отличался редкой пропорцио+

нальностью сложения. Даже сейчас, несмотря на седину, я все

еще сохранил необычайно смуглый цвет кожи и большие тем+

ные глаза, а мои слегка волнистые волосы были в те времена

черны как смоль. Обычно я вел себя сдержанно и серьезно, так

что даже казался мрачноватым, говорил медленно и обдуман+

но и гораздо лучше умел слушать, чем рассказывать. Прежде

чем что+либо решить, я все тщательно взвешивал и обдумы+

вал, но если уже приходил к какому+нибудь решению, изме+

нить его, будь оно плохим или хорошим, разумным или глу+

пым, уже не могло ничто, разве что сама смерть! Кроме того, я

в те дни мало верил в Бога, частью из+за тайных бесед с отцом,

а частью потому, что мои собственные размышления застави+

ли меня усомниться в учении церкви, как нам его излагали.

Юности свойственны поспешные обобщения, и она зачастую

приходит к выводу, что все на свете лживо лишь потому, что

какие+то отдельные вещи оказались действительно ложными.

Так и я в те дни думал, что Бога нет, потому что священник нас

уверял, будто образ Девы Марии Бангийской проливает слезы

и творит прочие чудеса, а в действительности все это было ло+

жью. Теперь+то я хорошо знаю, что есть высшая справедли+

вость, ибо в этом убеждает меня вся история моей жизни.

Вернемся, однако, к тому печальному дню, о котором шла

речь. Я знал, что в тот день моя любимая Лили выйдет одна на

прогулку под большие остриженные дубы своего парка. Это

место называется Грабсвелл. Здесь росли, да и теперь еще рас+

тут кусты боярышника, зацветающие раньше всех в округе.

Увидев меня в воскресенье у входа в церковь, Лили сказала,

что в среду боярышник, наверное, уже расцветет и она придет

сюда под вечер за его душистыми ветками. Вполне возможно,

что она сказала это с определенным умыслом, ибо любовь

пробуждает хитрость даже в душе самой невинной и правди+

вой девушки. К тому же я заметил, что хотя рядом стояли ее

отец и вся наша семья, Лили постаралась, чтобы мой брат

Джеффри ничего не услышал, потому что с ним ей встречаться

вовсе не хотелось, а мне она бросила быстрый взгляд своих се+

рых глав. Я тотчас дал себе клятву, что в среду вечером приду

рвать цветы боярышника на то самое место, даже если мне

придется ради этого сбежать от моего учителя и бросить всех

24

бангийских больных на произвол судьбы. Тогда же я твердо

решил, что если мне удастся застать Лили одну, я больше не

стану тянуть и выскажу ей все, что у меня на сердце. Впрочем,

это не составляло такой уж великой тайны, ибо каждый из нас

читал сокровенные мысли другого, хотя мы и не обменялись

ни единым словом любви. Я не рассчитывал при этом, что де+

вушка сразу сделается моей невестой — ведь мне еще нужно

было завоевать себе место в жизни. Я только боялся, что если

буду медлить и не выясню всех ее чувств, мой старший брат

обратится раньше меня к отцу Лили и той придется принять

его предложение, которое бы она отвергла, будь мы тайно по+

молвлены.

Случилось так, что именно в этот день мне было особенно

трудно вырваться. Мой наставник+лекарь занемог, и мне при+

шлось вместо него навестить всех его больных и раздать им ле+

карства. Лишь в пятом часу вечера я, наконец, попросту сбе+

жал, ни с кем не простившись.

Милю с лишним я бежал по нориджской дороге, пока не

добрался до замка и поворота к церкви, откуда было уже неда+

леко до дитчингемского парка. Здесь я пошел шагом, ибо во+

все не хотел появляться на глаза Лили запыхавшимся и разго+

ряченным. Как раз сегодня мне хотелось выглядеть как можно

лучше, и я нарочно надел свое воскресное платье.

Спустившись с невысокого холма на дорогу, за которой на+

чинался парк, я вдруг увидел всадника: он остановился на пе+

рекрестке и нерешительно поглядывал то на тропу, уходившую

вправо, то назад, на путь через общинные земли к Графскому

Винограднику и реке Уэйвни, то вперед на большую дорогу.

По+видимому, он не знал, куда ему ехать. Я все это тотчас заме+

тил, хотя и соображал в тот миг не очень+то быстро, потому что

голова моя была занята предстоящим разговором с Лили.

И еще я заметил, что этот человек был не из наших краев.

Незнакомец — я дал бы ему на вид лет сорок — казался

очень высоким, имел благородную осанку и был облачен в бо+

гатый бархатный наряд, украшенный золотой цепью, свисав+

шей у него с шеи. Однако внимание мое целиком захватило

лицо незнакомца, в котором в тот миг проглянуло что+то

страшное. Длинное, тонкое, изборожденное глубокими мор+

щинами, оно было освещено огромными глазами, горевшими

словно золото на солнце; маленький, красиво очерченный рот

25

его кривила жестокая, дьявольская усмешка: едва заметный

рубец выступал на высоком лбу, изобличавшем недюжинный

ум. В остальном незнакомец имел облик южанина: он был

смугл, его черные волосы слегка вились, так же как у меня, он

носил остроконечную темно+рыжую бородку.

К тому времени, когда я все это разглядел, я почти порав+

нялся со всадником, и тут он, наконец, меня заметил. Мгно+

венно лицо его переменилось: злобная усмешка исчезла, и те+

перь оно казалось приятным и добродушным. Весьма вежливо

приподняв шляпу, незнакомец что+то забормотал на таком ло+

маном английским жаргоне, что я разобрал только одно сло+

во — Ярмут. Затем, сообразив, что я его не понимаю, он разра+

зился громкой бранью на чистейшем кастильском наречии,

проклиная английский язык и всех, кто на нем говорит.

Тогда я тоже перешел на его язык и сказал:

— Если сеньор соблаговолит высказать по+испански, что

ему угодно, я, может быть, сумею ему помочь.

— Что такое? Вы говорите по+испански, благородный юно+

ша! — воскликнул он с удивлением. — Но ведь вы не испанец,

хотя могли бы им быть с вашей внешностью! Странно, — про+

бормотал он затем, разглядывая меня. — Черт побери, весьма

странно…

— Может быть, это и странно, сэр, — ответил я, — но я то+

роплюсь. Поэтому скажите, что вам угодно, и не задерживайте

меня.

— А я, кажется, знаю, почему вы так спешите! Вот там, чуть

подальше за ручейком, я заметил белое платьице, — прогово+

рил испанец, указывая рукой в сторону парка. — Послушай+

тесь совета старшего и будьте осторожны, благородный юно+

ша! Делайте с женщиной что хотите, но ни в чем ей не верьте, а

главное — не женитесь, иначе вы доживете до такого часа, ко+

гда вам захочется ее убить!

Я сделал движение, чтобы пройти мимо, но испанец заго+

ворил снова:

— Простите меня за эти слова: в них нет ничего худого. Со

временем вы, может быть, поймете, что я говорил правду, но

сейчас я не стану вас удерживать. Скажите только, по какой

дороге я смогу добраться до Ярмута? Я приехал другим путем и

теперь совсем запутался в вашей английской стране, где полно

деревьев и даже на милю вперед ничего не видно!

26

— Если сеньор соблаговолит высказать по&испански, что ему угодно,

я, может быть, сумею ему помочь.

Я прошел несколько шагов по тропинке, которая в этом

месте сливалась с дорогой, и указал, как ему проехать к Ярмуту

мимо дитчингемской церкви. При этом я заметил, что незна+

комец все пристальнее всматривается в меня с затаенным

страхом. Он словно силился его побороть и не мог. Когда я за+

молчал, всадник еще раз приподнял свою шляпу, поблагода+

рил меня и сказал:

— Не скажете ли вы, как вас зовут, благородный юноша?

— Что вам за дело до моего имени? — ответил я резко, по+

тому что этот человек мне не нравился. — Вы ведь мне не ска+

зали, как зовут вас!

— Да, в самом деле. Но я путешествую инкогнито. Может

быть, у меня тоже было свидание с одной дамой здесь побли+

зости!

При этих словах незнакомец странно улыбнулся и продол+

жал:

— Я только хотел узнать имя того, кто любезно оказал мне

услугу, но оказался на деле совсем не так любезен, как я думал.

И он тронул повод своего коня.

— Я своего имени не стыжусь! — ответил я. — До сих пор

оно было незапятнанным, и если вы желаете его знать, то я

вам скажу: меня зовут Томас Вингфилд!

— Я так и думал! — воскликнул незнакомец, и лицо его ис+

казилось от ненависти. Затем, прежде чем я успел хотя бы уди+

виться такой перемене, он соскочил с седла и очутился от меня

в трех шагах.

— Счастливый день! Посмотрим теперь, сколько правды в

предсказаниях, — пробормотал он, выхватывая из ножен отде+

ланную серебром шпагу. — Имя за имя! Хуан де Гарсиа при+

ветствует тебя, Томас Вингфилд!

Это может показаться странным, но только в тот момент я

вспомнил все, что мне довелось услышать о каком+то испанце,

появление которого в Ярмуте так взволновало отца и мать.

В любое другое время мысль об этом возникла бы у меня тот+

час же, но в тот день я думал только о моей встрече с Лили и о

том, что я должен ей сказать, а потому ни для чего другого в

моей голове просто не оставалось места.

«Наверное, это и есть тот самый человек», — сказал я себе.

Больше я ни о чем не успел подумать, потому что испанец устре+

мился на меня со шпагой в руке. Я увидел прямо перед собой

28

— Имя за имя! Хуан де Гарсиа приветствует тебя, Томас Вингфилд!

тонкое острие и метнулся в сторону. Я хотел бежать, так как был

совсем безоружен, если не считать дубинки, и в таком бегстве не

было бы ничего постыдного. Однако при всей моей ловкости я

прыгнул слишком поздно. Клинок, нацеленный прямо в серд+

це, прошел сквозь мой левый рукав и сквозь мякоть предплечья.

Больше ничто не было задето, и тем не менее боль от получен+

ной раны сразу заставила меня позабыть о бегстве. Мной вдруг

овладели холодная ярость и сильнейшее желание убить этого

человека, который без всякого повода набросился на безоруж+

ного. В руках у меня был мой верный дубовый посох, который я

вырезал у подножия Двойного Холма. Мне оставалось только

воспользоваться этой дубинкой наилучшим образом.

Дубинка кажется жалким оружием по сравнению с толед+

ским клинком в руках искусного бойца. Но у нее есть одно

достоинство. Когда дубинка взлетает над вами, вы сразу забы+

ваете о том, что у вас в руках смертоносная сталь, и вместо того

чтобы пронзить ею врага, стараетесь прежде всего защитить

свою голову.

Именно это и произошло в данном случае, хотя я и не могу

рассказать, как в точности было дело. Испанец оказался уме+

лым фехтовальщиком. Если бы я был вооружен так же, как он,

ему, несомненно, удалось бы со мной быстро справиться. В те

годы я не имел ни малейшего опыта в этом искусстве, которое

в Англии было почти совершенно неизвестно. Но когда он уви+

дел здоровенную палку, опускавшуюся на его голову, он забыл

о своем преимуществе и выставил руку, чтобы смягчить удар.

Дубинка обрушилась на тыльную часть его кисти. От удара

шпага вылетела и упала в траву. Однако я уже не мог уняться,

потому что вся кровь во мне кипела. Следующий удар пришел+

ся испанцу по губам: он выбил ему зуб и свалил его на землю.

Затем я схватил его за ногу и принялся беспощадно молотить

куда попало, стараясь только не попасть по голове, ибо теперь,

когда я одержал верх, мне уже не хотелось убивать негодяя.

Так я колотил его до тех пор, пока у меня не устали руки.

После этого я принялся пинать его ногами, а он все время кор+

чился, как змея с перебитым хребтом, и изрыгал сквозь зубы

ужасные проклятия. Однако он ни разу не вскрикнул и не по+

просил пощады. Наконец я утихомирился и стал разглядывать

своего противника. Воистину он был хорош—весь в ссадинах,

синяках и дорожной пыли. Сейчас вряд ли кто+нибудь узнал

30

бы в нем изящного кавалера, которого я встретил менее пяти

минут назад. Теперь он лежал передо мной на спине поперек

тропинки и смотрел на меня злобными глазами, взгляд кото+

рых был отвратительнее всех его кровоподтеков.

— Ну как, мой испанский сеньор, получил по заслугам? —

спросил я. — Не знаю, что меня удерживает, а следовало бы

разделаться с тобой точно так же, как ты хотел поступить со

мной, хотя я тебя и не трогал!

С этими словами я поднял его шпагу и приставил острие к

его горлу.

— Коли, проклятый выродок! — прохрипел испанец. —

Лучше умереть, чем жить после такого позора!

— О нет! — ответил я. — Я не какой+нибудь чужеземный

убийца. Безоружных я не убиваю. Тебе придется ответить за

все перед судом. Для таких, как ты, у наших палачей всегда

есть в запасе веревка.

— В таком случае тебе придется тащить меня в суд на се+

бе, — прохрипел он и закрыл глаза, словно потеряв сознание.

По+видимому, с ним действительно случился обморок.

В тот момент, когда я стоял и раздумывал, что мне дальше

делать с этим мерзавцем, взгляд мой случайно упал на просвет

в живой изгороди, и там, среди грабсвеллских дубов, в каких+

нибудь трехстах ярдах от меня вдруг мелькнуло знакомое белое

платьице. Мне показалось, что его обладательница удаляется в

сторону мостика вблизи водопоя, словно наскучив ждать того,

кто слишком запоздал. Тогда я подумал, что если потащу этого

человека в деревенскую каталажку или в какое+нибудь другое

надежное место, мне уже не удастся сегодня встретиться с мо+

ей любимой, а когда еще выпадет такой случай — бог весть!

Нет, я вовсе не собирался терять час беседы с Лили ради сведе+

ния счетов со всеми не в меру воинственными чужеземцами.

К тому же этот и без того получил уже хороший урок за свою

наглость. Я подумал, что он и так никуда не денется, пока я

улажу мои любовные дела, а если он сам не захочет меня подо+

ждать, то я найду способ его к этому принудить.

Конь испанца пощипывал траву шагах в двадцати от меня.

Я подошел к нему, отцепил поводья и как можно крепче при+

вязал чужеземца к стоявшему поодаль от дороги дереву.

— Подожди меня здесь, пока я не освобожусь, — прогово+

рил я. — Потом я с тобой разделаюсь.

31

Но когда я повернулся и начал удаляться, в душу мою за+

кралось сомнение. Я снова вспомнил страх матери и поспеш+

ный отъезд отца в Ярмут из+за какого+то испанца. А сегодня

испанец появляется в Дитчингеме и, едва узнав мое имя, на+

брасывается на меня как бешеный, пытаясь убить. Может

быть, это и есть тот самый человек, которого так боялась моя

мать? Правильно ли я сделал, оставив его без присмотра толь+

ко ради того, чтобы встретиться со своей милой? В глубине ду+

ши я чувствовал, что совершаю ошибку, однако страсть моя

была так глубока, а сердце влекло меня с такой неудержимой

силой к девушке в белом платьице, мелькавшем среди деревь+

ев парка, что я позабыл все свои опасения.

Если бы я вернулся, насколько бы это было лучше и для

меня, и для тех, кого в то время еще не было на свете! Тогда

они не познали бы ужаса смерти, а я не вкусил бы тоску изгна+

ния, горечь рабства и муки отчаяния на жертвенном алтаре.__

  • Комментарии
Загрузка комментариев...