ЖИЗНЬ МОЯ, ИЛЬ ТЫ ПРИСНИЛАСЬ МНЕ? (часть четвертая)

331
17 минут

Учеба в ММИ (МИФИ)


          Каждый может задаться вопросом, велика ли роль случая в его жизни? Может быть, для кого-то эта роль и мала, но только не для меня. И на кафедре 5, а может быть и в МИФИ, я бы не оказался, если бы не случай (см. этот период в моем отдельном рассказе “МИФИ, кафедра 5, слова благодарности”, в книге, изданной МИФИ в 2005 г. к 60-летию кафедры).

            8-10 классы я не учился в школе, а работал. На аттестат зрелости я сдавал экстерном, но ни немецкого (считалось, что я учил его до 7 класса), ни английского языка я не знал. Вступительные экзамены в 1947 г. я сдал неплохо, однако для зачисления на инженерно-физический факультет на последнем экзамене по английскому мне надо было получить пятерку. Только последние полгода я занимался вместе с инженерами в НИИ английским по учебнику Шевалдышевой (для взрослых). Вытаскиваю я билет и глазам своим не верю: в билете у меня оказался текст из этой самой книжки о великом испанском художнике Мурильо, как раз последний, что я учил накануне. Я отбарабанил его наизусть, мог бы это делать и с закрытыми глазами, ответил на знакомые мне вопросы и был принят.

            Как много лет спустя выяснилось, встретился я с девушкой, ставшей моей женой (я уже начинаю думать, что встреча была не совсем случайной, а была предопределена где-то свыше), у подъезда дома, где еще через 6 лет родится будущая жена моего старшего сына (кстати, ее родители тоже выпускники МИФИ, причем тесть – реакторщик, ныне ветеран НИКИЭТа), а познакомились мы с ней на байдарках случайно за 1000 км от Москвы, когда сыну было уже 23.

            Редкостный случай свел меня снова и уже на всю жизнь с И.М. Капчинским в ИТЭФ, куда он перешел из НИИ-20 в 1958 году, а у меня, как раз к тому времени, закончилась неудачей первая диссертационная работа по спектроскопии гамма-лучей (см. опус “Кафедра 5”).

            Так случилось, что для разрабатываемых в ИТЭФ под руководством В.В. Владимирского протонных синхротронов на энергии 7 и 70 ГэВ понадобилось создать линейные ускорители-инжекторы с током пучка на два порядка величины большим, чем на существовавших тогда в Дубне и Харькове машинах.
            Для реализации этой весьма трудной задачи и был приглашен И.М. Капчинский, научный потенциал которого Владимирский хорошо знал по совместным работам на заводе №465. Под научным руководством И.М. я проработал в ИТЭФ большую часть своей жизни, но об этом периоде я, может быть, еще расскажу много позже.
            К старости, благодаря прожитым десятилетиям и приобретенному опыту, человек, обычно, умнеет. И только сейчас мне стало видно, как много я потерял из-за того, что всем предметам в МИФИ я уделял внимание только для сдачи очередного экзамена. Полученное до института в НИИ-20 замечательное развитие в области электроники сыграло со мной злую шутку. Я уже обладал высокой квалификацией, и все предметы воспринимались мною как некая обязаловка для получения диплома. Какая-то моя сообразительность и снисходительное отношение ко всем нам со стороны мудрых профессоров и доцентов позволяли мне, порой не вполне заслуженно, получать на экзаменах пятерки, и, в конце концов, даже получить диплом с отличием. Но углубленного интереса к читавшимся курсам я, к сожалению, не проявлял. Этому много способствовала та необычайная свобода, которую я получил в институте после чрезвычайно напряженного периода, когда я одновременно работал в НИИ, интенсивно учил там, в группе вместе с инженерами, английский, а вечерами занимался еще в экстернате для получения аттестата за среднюю школу. Должен признать, я не использовал в жизни того шанса, который давала в нашей стране физика каждому обучавшемуся тогда в ММИ (МИФИ). Однако все могло окончиться много хуже – на первом курсе я связался с довольно легкомысленной компанией студентов – футбольных болельщиков, увлекавшихся, к тому же, игрой в карты, любителей развеселой жизни и выпивки. Не могу сказать, что мне нравилось такое времяпровождение, но среда затягивает, и я не знаю, чем бы все это закончилось. Но часть групп с нашего инженерно-физического факультета в начале 2-го курса перевели на конструкторский факультет, находившийся в другом здании института на М. Пионерской, рядом с Павелецким вокзалом. К тому времени я уже начинал работать на кафедре профессора А.И. Лейпунского, и наш декан Леонид Петрович Бахметьев перевел меня в другую группу, которая осталась в главном здании ММИ на Кировской, в доме Юшкова, напротив почтамта.

            В новой для меня группе строгий порядок посещений и успешной учебы весьма рьяно поддерживал бравый участник боев ВОВ наш староста Юрий Васильевич Терехов, ставший моим другом на всю жизнь. Из многих моих приключений в “старой” группе расскажу здесь всего один эпизод – “зинзибер”. Этим звучным словом назвал какое-то чудодейственное секретное средство Володя Петровский, говоря, что оно действует в 10 раз сильнее водки. Только получить его надо в аптеке по рецепту, добытому им у знакомого медика. Денег на нормальную выпивку у нас не было, и получить за гроши это средство (все лекарства тогда, в отличие от нашего времени, стоили какие-то копейки) пятерым дурням показалось делом весьма завлекательным. Историю получения рецепта Володя темнил, сам идти в аптеку сдавать заказ он категорически отказывался. Мы бросили жребий, кто пойдет заказывать зинзибер и кто – его получать. На рецепте была приписка “Sic”, что значит “Срочно!”, и мы, на случай, если в аптеке начнутся расспросы, придумали запутанную историю, для какого мифического соседа требуется лекарство. Однако и заказ у провизора и получение через полчаса таинственного средства не вызвало затруднений. Большой пузатый пузырек с бесцветной не имеющей запаха жидкостью оказался в наших руках. Принимать зинзибер решено было в Измайловском парке. Возле метро мы взяли пару стаканов газировки и запили ею противный – не горький и не сладкий, не кислый или соленый, а только противный вкус зинзибера. Вроде бы в голове ничего не изменилось, но ноги у нас стали ватными. И когда, перелезая через изгородь парка (даже мелочи на входные билеты у нас не было), мы спрыгивали, то валились на землю. Вокруг все стало кружиться, мы шли по аллее, шатаясь и закатываясь беспричинным смехом. Вскоре, благодаря музыке, мы нашли танцевальную площадку и начали пытаться танцевать, но девушки смеялись, им приходилось поддерживать нас от падений. Обратную дорогу я уже не помню, но на следующее утро соседка по квартире на Кузнецком мосту, зубной врач Анна Марковна Шиллингер показала мне в медицинском справочнике, что наш зинзибер это хлорал-гидрат, а доза 50 г при той концентрации, что была в рецепте, близка к смертельной. Малые дозы 0,5 г, по ее словам, дают как успокоительное, дозы побольше, от 1 до 6 г, как снотворное, а мы могли заснуть навсегда. Такие забавы отмачивали мы в этой компании, трое из которой, еще молодыми, ушли в лучший из миров. Справедливости ради скажу, что сам я ни тогда, ни позже не испытывал склонности к выпивке. Но дурацкая черта – неумение или стеснительность противопоставить себя большинству иногда заставляла меня идти на поводу у других.

            Конечно, и в старой и в новой группе мои товарищи-студенты были, для меня хорошими друзьями. Я плохо помню Володю Купцова, но именно он в трудный момент, когда я зашивался с листами по черчению, буквально в два счета доделал мне аксонометрию на этих злосчастных листах, и я вовремя сдал их перед началом сессии. Расскажу еще о нескольких колоритных личностях. Сдружились мы с Леней Пинесом, очень умным парнем, кандидатом в мастера по шахматам. Несколько раз бывал я у него дома на Покровском бульваре, где, после развода родителей, он жил в своей комнате один в старой густо населенной квартире. Мои попытки, если не выиграть партию, то хотя бы сделать с ним ничью, были безуспешны. С другими играл я на равных и даже чаще, когда благодаря внимательности, а когда удачной комбинации, выигрывал. В конце концов, когда он стал выигрывать у меня вслепую, я убедился в его профессионализме. Наверное, были у нас и какие-то другие общие интересы, питавшие нашу дружбу. Парень Леня был с гонором и из-за этого попадал иногда в смешные положения. Его сосед как-то обратился к нему с вопросом, ты, говорят, поступил в престижный институт, Леня с удовольствием подтвердил это. Там вас, продолжал сосед, учат всякой физике и другим премудростям, так не сможешь ли ты посмотреть мой трофейный немецкий приемник – что-то он совсем сдох. Лене неудобно было отказать хорошему соседу, и он взял приемник к себе в починку. И вот Леня звонит ко мне и просит придти оказать ему помощь. Он считал, что для починки приемника будет достаточно его знаний из теории, что векторы электромагнитной и электрической составляющих поля перпендикулярны и из практики, что если лампа не горит, надо посмотреть на свет, не перегорел ли волосок. Для этого он стал вывинчивать большие блестящие немецкие лампы из патронов (как в настольной лампе), но они не поддавались, пока он не догадался использовать мокрое полотенце. После одного или двух оборотов лампы издавали писк, и стеклянный баллон тускнел. Леня заподозрил неладное, и вызвал меня. При его рассказе я чуть не умер от смеха. Мне не составило большого труда перевести приемник со старых немецких (RENS) на наши металлические лампы. Вообще такая работа в ту пору была для меня обычной статьей дохода. Забавных случаев с Леней я знаю не мало, жаль, что наши отношения нарушились, когда Леню и еще нескольких евреев с нашего потока в результате “чистки”, прокатившейся по всей стране, из МИФИ исключили. Он продолжил учебу в Станкоинструментальном институте, увлекся игрой на ипподроме. Уверен, что благодаря своим способностям он нашел себя, пусть не в физике, а в какой-то иной области науки или техники.

            К счастью, “чистка” на нашем потоке, коснулась не всех. Благополучно, вместе со всеми, закончили МИФИ бывшие неразлучными друзьями Илья Цукерман и Юрий Мандельцвайг, которых из-за этого мы в шутку называли иногда Цукерцвайги или Мандельманы, Илья Виханский, Илья Ивантер и другие. Учились эти ребята хорошо, и, насколько я знаю, затем были устроены и работали вполне успешно. Только Мандельцвайг вместо науки занялся пропагандой иврита, политикой и уехал в Израиль. Но об одном нашем студенте-уникуме надо сказать особо.

            Редкий по силе талант Лёвы Окуня из смежной группы нашего курса проявился уже тогда. На него, как на необычайный феномен, однажды на семинаре после третьего семестра обратил наше внимание Дмитрий Алексеевич Васильков, замечательный математик, сам являвшийся яркой личностью, читавший лекции с неповторимым изяществом. Он сказал, что на экзаменах любит хорошо отвечающих студентов доводить до “потолка” их понимания своего предмета. Так у Окуня на экзамене за второй семестр этого потолка он не обнаружил! В свободной беседе после исчерпывающих ответов Левы на вопросы билета Д.А. стал задавать вопросы по разделам математики, которые еще только будут читаться на последующих семестрах. Лева настолько глубоко осознал методику предмета, что, не зная разработанных стандартных доказательств и приемов, давал свои собственные оригинальные и верные ответы! Д.А. не ошибся, и тот факт, что Лева стал академиком, всемирно признанным авторитетом в избранной им науке – в области физики элементарных частиц, совершенно закономерен. Зато несколько неожиданной и даже назидательной для меня оказалась судьба Бориса Литвинова, пожалуй, лучшего моего друга из второй группы. Часто на семинарах и лекциях мы сидели с ним вместе, беседовали на самые разные темы, были общие интересы, вообще как-то тянуло нас друг к другу. Только он не был так захвачен электроникой, как я, зато его интерес к главному предмету нашей учебы, физике, был явно сильнее и глубже моего. Это не давало различия в получаемых нами оценках, но позже сказалось на том, чем мы занимались и чего добились в жизни. Борис на диплом поехал на секретный объект, начал работать по оборонной тематике, преуспел на этом поприще, не только защитил кандидатскую и докторскую диссертации, но стал и академиком и Героем социалистического труда и лауреатом Ленинской премии. Позже я расскажу, что передо мной тогда тоже стоял выбор: оставаться в Москве или уезжать на секретный объект, правда, другой. Проверить, что было бы для меня более правильно, невозможно, но я остался в Москве и об этом не жалею. При моей склонности находить опасность даже там, где она невелика, боюсь, что я разделил бы участь тех, кто погиб при действительно опасных испытаниях образцов ядерного оружия или при преодолении разного рода нештатных ситуаций на промышленных реакторах. Вместе с Юрой Тереховым мы составили список студентов первого курса нашего потока, может быть не всех, нам удалось вспомнить 89 человек. Из 54 персон, о которых что-либо известно, 31, т.е. заметно больше половины, уже ушли из жизни. Конечно, причины тому самые разные, но профзаболевания и стрессы при авариях на ядерных и оборонных предприятиях, видимо, сыграли свою роль. Для эмоциональных натур, вроде меня, моральный климат на работе чрезвычайно важен. Судьба ко мне благоволила, вверх я не рвался, а от мелочных дрязг и подсиживаний был надежно защищен сверху. Крайне печальная судьба постигла Славу Кривицкого, которого я считал очень похожим на меня. Но он, будучи завлабом, не взял к себе на работу одного склочника. Тот устроился в министерство, а когда через несколько лет там в нем разобрались, его сплавили в дирекцию того НИИ, где работал Слава. И к нему начались бесконечные придирки, грубые разносы. После одного из них сердце у впечатлительного Славы не выдержало, он вышел из кабинета этого мстительного негодяя, прилег на диванчик и умер. Было это много лет назад, но забыть это невозможно. На его похоронах я страшно переживал и без стеснения плакал.

        

Ул. Кирова 21, дом Юшкова, наш ММИ. На демонстрации 1 мая: Люся, я, Соня Васильева и Володя Климентьев. Внизу: Борис Литвинов, Юра Терехов, Иван и Юра Быковские. Справа: Борис Литвинов, Жора Столетов, Рюрик Мещеряков, Юра Терехов и Юра Быковский.

    

  Боря Литвинов и Юра Косоганов. Справа: Юра Быковский, Юра Пикпичак, Жора Столетов

 

  

Это крайний случай, разумеется, большинство моих однокашников работало в нормальных условиях, многие защитили кандидатские и докторские диссертации, добились определенных успехов. Так, Юра Быковский много лет работал заведующим кафедрой и проректором МИФИ. Самые знаменитые из моих однокашников Борис Литвинов и Лёва Окунь благодаря своему таланту и неустанной работе стали академиками РАН, заслужили общее признание и многие награды. Вот, взятые из недавних публикаций, их фотографии. Но вернемся в 50-е годы.

 

                   

     Окунь Л.Б., академик РАН,                 Литвинов Б.В., академик РАН, 

  выпускник ММИ 1953 г.             выпускник ММИ 1953 г.

    Хочется сказать о многих моих сотоварищах, о Толе Школьникове, Юре Сускине, Юре Пикпичак, Юре и Иване Быковских, Володе Музрукове, Юре Косоганове, Юре Щербакове, Славе Кривицком, Жоре Столетове, Леше Семенове, мастере спорта по самбо Борисе Скворцове, Володе Климентьеве и многих других. Десятерых последних (а всего более половины курса) давно уже нет в живых. Но, боюсь, что их судьбы интересны только мне самому, а не внукам, для которых, собственно и пишутся эти строки. Будучи уже на пенсии, Борис Литвинов написал и выпустил замечательную книгу-триптих «Грани прошедшего». На 804 страницах он рассказал о своей жизни, довольно подробно об учебе в ММИ (МИФИ), об институтских товарищах и преподавателях, кое-что о своей работе и об известных всей стране коллегах, создателях нашей атомной мощи. И, наконец, заметки о природе. В этой книге есть фотографии ребят из нашей группы, хотя бы для своей памяти, я привел их на предыдущей странице и более полно дам в фотоальбоме. 

 
Девочек в первой группе было четыре, Наташа Матвеева, Рая Чумакова, Лера Котлик и Аня Антонова, а во второй – только одна Соня Васильева. Для меня все они были “своими ребятами”, а не девушками, за которыми можно ухаживать. Да и роли ухаживающих были уже распределены, тем более что сами девушки больше, чем нам, уделяли повышенное внимание старшекурсникам, что и подтвердилось впоследствии заключенными браками. Впрочем, было одно исключение – чуть ли не с первого курса женатые Саша и Наташа Талановы, жившие в соседнем от института доме. На курсе были и другие видные девушки, из них я помню, пожалуй, только Майю Браило, будущую жену Юры Косоганова, но она тогда тоже подпала под “чистку” и перешла в другой институт. Иногда устраивались у нас вечеринки, танцульки, но “результатов” они не дали. Скоро, скоро я подойду к самой трудной части повествования – о девушках и любви.

            К этому времени относится и чрезвычайно волнующее событие, которое, к сожалению, окончилось фарсом. В те годы все работающие со своих зарплат и даже учащиеся со стипендий выплачивали дополнительный налог в виде ежегодной добровольно-принудительной подписки на заем. Очень малую часть занятых у населения денег государство отдавало в виде выигрышей по ежегодным же тиражам. Мои и тети Лёлины облигации лежали в одном конверте, и моей обязанностью было проверять, не выпал ли на какую из них выигрыш, хотя наши шансы были крайне ничтожны. Но вот однажды случилось чудо – совпали не только номер серии, что давало редкую возможность вернуть обратно номинальную стоимость облигации 100 рублей, но и ее номер, причем с максимальным выигрышем в 25 тысяч рублей! У нас возник переполох, неужели это правда, нет ли здесь какой-то ошибки. Но в сберкассе на главном почтамте на улице Кирова, напротив моего института, облигацию приняли для проверки ее подлинности, и указали дату получения выигрыша. Тетя Лёля решила, что неожиданно свалившуюся на нас кучу денег мы будем тратить очень аккуратно, только на самое необходимое. Когда наступил срок, я взял со сберкнижки примерно половину выигрыша, и мы решились истратить по 1000 рублей – обзавестись “роскошью” – купить в ЦУМе пару швейцарских часов. На нашу беду как раз в эти дни пошли слухи о готовящейся денежной реформе. Никто из простого народа не знал ее условий, и многие метались, не зная, что надо делать с имеющимися деньгами. Все дорогие товары вдруг куда-то исчезли. И вот грянул день и час объявления условий денежной реформы. Народ бросился в сберкассы (оказалось, что вклады до 3000 рублей сохраняются один к одному, а что сверх того, обменивается, как и живые деньги 10 к 1), но все они еще с утра были закрыты, а магазины, даже продуктовые, немедленно после объявления условий реформы закрылись на переучет. Тетя Лёля, в надежде спасти хотя бы часть обесцененных денег, одной из последних перед закрытием дверей успела забежать в керосинную лавку. Однако запасы хозяйственного мыла и других подобных ценностей стоявшие перед ней люди полностью раскупили. В полной прострации она купила единственно оставшийся товар – два десятка кисточек для канцелярского клея. Конечно, они нам совершенно не были нужны, но запал, купить хоть что-то по отмененным деньгам, был велик. Тем не менее, купленные сразу после выигрыша мне и тете Лёле часы, верно служили нам несколько долгих десятилетий.

© Н.В. Лазарев

Москва, 2005-2018

  • Комментарии
Загрузка комментариев...