Предисловие. • Отъезд из Одессы в Казань и дорожные приключения. • Казань как город. • Казанский университет. • Мое положение в нем. • Дело об одном представлении
в почетные члены. • Заключение о Казанском университете.

…Я оставил Одессу 5-го ноября 1867 года. Не вдруг я решился оставить берега Черного моря, чтобы ехать в Казань, в этот далекий город, представлявшийся мне тогда как бы Ultima Thule образованного мира. На первое предложение перейти в Казань, шедшее через попечителя Казанского учебного округа, П.Дм.Шестакова, я, не колеблясь, ответил отказом.

 2 20160315 2034930956

 П.Д.Шестаков

Можно было, рассуждал я, покинуть Одессу и ее новый университет для Петербурга, но ехать без всякой настоятельной надобности в Казань, в суровый климат, в страшную даль, в провинциальную глушь, мне представлялось делом, не стоящим того, чтоб над ним много задумываться. Я благодарил за честь, но отказался. Через несколько месяцев, однако, дело о моем переходе в Казань началось сызнова. Я получил вторичное приглашение, и это приглашение было мною принято без особого колебания, несмотря на то, что министерство народного просвещения не согласилось удовлетворить ходатайство университета и попечителя об утверждении меня, не получившего еще докторского диплома, исправляющим должность экстраординарного профессора.

 3 20160315 1562585385

Я согласился ехать в Казань потому, что изменились мои семейные обстоятельства, и предложенная мне Казанским университетском прибавка в 800 рублей к моему доцентскому жалованью сделалась для меня драгоценною. Таким-то образом, поздней осенью 1867 года, я оставил Одессу, но оставил ее уже не один, как туда приехал, а вдвоем, на десятый день после своей свадьбы.

Ехали мы в Казань без малого целый месяц, хотя ехали без всяких долгих остановок. Теперь страшно себе даже и представить, что мы испытали в дороге при тогдашних путях сообщения. Сколько раз ломалась ось в нашем колоссальных размеров тарантасе, среди пустынной дороги, сколько раз приходилось по целым дням сидеть на столь же пустынной станции, в ожидании исправления поломанного экипажа!

 4 20160315 1437473766

Путь до Днепра совершился почти при одной температуре, при какой мы выехали из Одессы (+ 8° Р. днем); от Кременчуга до Харькова нашему колесному экипажу, запрягавшемуся обыкновенно в пять лошадей, пришлось двигаться по легкому снегу; от Харькова до Тулы, мы уже утопали в снежных сугробах.

 5 20160315 1267702437

Тула. Вокзал

Мы вздохнули только тогда, когда в Туле сели в вагон железной дороги, которая в то время дальше Тулы к югу не простиралась, или, по крайней мере, не была открыта. Самым печальным эпизодом в нашем путешествии был случай, когда на половине второй станции от Харькова к Москве, среди страшнейшей метели сломалась ось экипаже, по-видимому, радикально исправленном в Харькове, и когда мы, оставив свой тарантас с пожитками на попечение ямщика, должны были ночью, по сугробам снега, при одуряющей метели, возвращаться пешком на прежнюю станцию, чтоб оповестить там о нашем приключении и послать людей в помощь ямщику для доставления туда же нашего несчастного ковчега.

 6 20160315 1906007201

Даже и теперь дрожь пробегает по коже, когда вспомнишь, сколько мы настрадались в этом тяжелом и продолжительном путешествии с юга на cеверо-восток России в такую неудобную пору. Для меня лично, все прелести движения по отечественным дорогам были дело знакомое, но для жены моей, которая от роду никуда не выезжала из Одессы, эти внезапные остановки среди дороги в сугробах снега, это невольное пребывание по целым суткам на почтовых станциях, лишенных всякого подобия привычного житейского комфорта, при постоянном появлении (и отъезде) новых лиц, из которых почти каждое было не прочь отнять у вас на время и то ничтожное удобство, какое вы себе устроили, — вся эта полная лишений и беспокойств езда на почтовых, в суровое время года, была чересчур непосильным испытанием. Особенно для нее ужасно было костоломное путешествие на почтовых санях из Нижнего до Казани по гористому берегу Волги, где сани то и дело ныряли в ямы и быстро поднимались из них, чтобы снова нырнуть, встряхивая седоков так сильно, что можно было только удивляться выносливости человеческой натуры, по крайней мере, сравнительно со многими неодушевленными предметами, которые при этом один за другим в наших сундуках и ящиках разбивались вдребезги.

 7 20160315 1706212222

Таким-то образом мы 1-го декабря, т.е. через двадцать семь дней по выезде из Одессы, добрались до Казани, переехав Волгу частию на санях, а частию на широких татарских плечах (не испытанный нами до тех пор способ путешествия), по причине распустившегося от оттепели снега и огромной полыньи у казанского берега.

Казань, при въезде в нее, показалась мне хорошим провинциальным русским городом московского типа. Этому впечатлению не мешала ее татарская часть, которая составляет лишь предместье города и может быть рассматриваема как отдельное целое. Впоследствии город, говорят, очень украсился и много выиграл в благоустройстве от улучшения мостовых, проведения водопровода и других мер, возникших по введении городского самоуправления; но и тогда, в 1867 году, Казань казалась городом богатым и на столько благоустроенным, на сколько могут быть благоустроенными русские города, берущие за образец своего устройства Москву, т.е. город, далеко не благоустроенный, с европейской точки зрения.

 8 20160315 1198397908

Центр Казани, именно длинные улицы Проломная и Воскресенская, давно уже состоял из сплошных каменных построек, хотя и довольно бесформенной архитектуры; к услугам приезжих были очень сносные гостиницы; в разных местах видны были богатые внутренним содержанием магазины и лавки, между которыми особенно выдавались чайные магазины. Тут я в первый раз в жизни увидел такие чайные магазины, в которых продавался один чай, без сахару и кофе, и даже такие, где продавался только один кантонский чай или только один кяхтинский.

 9 20160315 1451124463

Эта специализация в торговле явно свидетельствовала о силе ее и больших оборотах. Обилие мебельных лавок, какого не встретишь в других провинциальных русских городах, также говорило о том, что Казань есть важный торговый пункт, приготовляющий товары для большого района, в котором он является своего рода столицей. Еще более о важности этого пункта, его торговой и промышленной деятельности говорили весьма значительные фабрики и заводы: свечные, салотопенные, мыловарные, кожевенные и друг.

 10 20160315 1569720111

Свечной завод братьев Крестовниковых

Между ними особенно выдавался свечной завод братьев Крестовниковых, который распространял свои изделия на гораздо большем пространстве России, чем каким пользовались, по крайней мере в то время, сделавшиеся теперь совсем плохими свечи Невского завода. Живя в Одессе, я не знал других свеч, кроме казанских. Теперь многое, как в жизни, так и в значении Казани изменилось, и город, до сих пор напрасно ожидающий проведения к себе железной дороги, говорят, приходит в упадок; но тогда, т. е. около восемнадцати лет назад, это был, без сомнения, один из самых сильных городов русской провинции и, в качестве такового, он, несмотря на свой русско-провинциальный облик, которого я вообще не могу переносить равнодушно, производил на меня довольно благоприятное впечатление. И я рад был этому впечатлению.

Гораздо важнее для моего внутреннего мира было то, что мне очень понравился университет. Тут я с первого взгляда понял, что значит старый университет, и как велико его преимущество перед новым, каков был Одесский . Я не могу ясно выразить того, какое чувство охватило меня при первом посещении Казанского университета, где мне, как единственному преподавателю по своей кафедре, и притом такой, которая много лет оставалась вакантною, предстояла масса труда, но помню хорошо, что, понюхав университетской атмосферы в профессорской лектории, в библиотеке, на квартирах профессоров, наконец, в своей аудитории, я сказал себе, что это — настоящий университет (в сравнении с Одесским), что тут есть та, уже вполне сложившаяся, академическая жизнь, какую я находил в провинциальных германских университетах, но до которой еще далеко было Одессе. Тут (в Казани) все как-то было в своей колее и шло по заведенному порядку; тут чувствовались предания и связь настоящего с прошлым; тут университетские интересы, большие, и малые, поглощали все остальные (о службе в городской управе, о деятельности в думе тогда еще никто не думал).

Взятый в своей совокупности, Казанский университет не находился тогда в периоде процветания, — особенно были чувствительны пробелы на историко-филологическом факультете и слабость юридического, — но в нем было, особенно на физико-математическом медицинском факультетах, все-таки, немало весьма заметных и даровитых сил, которые составили бы честь любого русского университета. Около людей с именем группировались молодые силы, стоявшие к своим руководителям в совершенно правильных отношениях, какие нечасто встречаются в русских университетах, где старший иногда гонит младшего, вместо того, чтобы оказывать ему поддержку, а младший освобождает себя от необходимого уважения и признательности к своему бывшему наставнику. Можно было также с первого раза заметить, что студенты обнаруживают подготовку и расположение к научным занятиям значительно в большей степени, чем какие я нашел у молодых людей, вышедших из гимназий одесского учебного округа, и чем какие я потом встретил у студентов Киевского университета.

Хорошее впечатление, произведенное на меня на самых первых порах Казанским университетом, мне было чрезвычайно дорого. Я ехал в город, мне совершенно неведомый, с которым у меня не было никаких связей и в котором вне университета у меня не было и не могло быть никаких живых интересов. Следовательно, для меня было необыкновенно важно чувствовать нравственную связь с учреждением, в котором мне приходилось действовать, для того, чтобы моя деятельность имела необходимые нравственные стимулы и поддержку и была плодотворною. И связь эту я скоро почувствовал. Университет со своей стороны делал все, что могло и должно было меня привязать к нему, и если я, все-таки, скоро оставил его, то вина в этом случае лежит на обстоятельствах, которые часто бывают сильнее нас.

Наиболее научной силы сосредоточивалось тогда в Казани на физико-математическом факультете.

 11 20160315 2031242639

А.М.Бутлеров

Я застал еще там известного химика А.М.Бутлерова с целой свитой его учеников, из которых каждый приобрел себе большую или меньшую известность в науке (Марковников, Попов, Зайцев); там же были в то время зоологи: Н.П.Вагнер и А.О.Ковалевский,

 12 20160315 1477460163

А.О.Ковалевский

геолог Н.А.Головинский, физик Больцани, астроном Ковальский, математик Имшенецкий — все люди очень известные, совокупная деятельность которых придавала факультету большое значение. Наш историко-филологический факультет, разумеется, не мог выдерживать с этим факультетом сравнения; но нельзя сказать, чтоб он стоял в то время ниже историко-филологических факультетов в других провинциальных университетах.

 13 20160315 1929427079

 Н.Н.Булич

Русскую словесность в нем преподавал (как и теперь) Н.Н.Булич, нынешний ректор университета, человек с широким и философским образованием; русскую историю — Н.А.Фирсов, известный своими специальными исследованиями по истории северо-восточной России; славянские наречия — М.П.Петровский, один из лучших учеников покойного Григоровича; всеобщую историю стал читать вскоре после моего приезда начинавший тогда свою ученую деятельность, а потом довольно известный и, во всяком случае,

 14 20160315 1088669189

 Н.А.Осокин

очень талантливый историк Н.А.Осокин, философию преподавал приехавший в одно время со мной, нынешний московский профессор М.М.Троицкий. Хуже всех предметов была поставлена греческая словесность, бывшая тогда в руках покойного теперь А.О.Угянского, человека, не лишенного познаний, но большого чудака и, во всяком случае, человека не совсем нормального. Для характеристики его личности и деятельности можно привести следующие факты. Он разделял греческих писателей на белых пантеистов и черных пантеистов и ко многим из них относился как к своим личным врагам, прилагая к ним ругательные эпитеты. При этом он забавлял своих слушателей самыми невозможными рассказами, к области его науки не имевшими никакого отношения. На его лекции часто стекалась масса слушателей со всех факультетов, так что многие за недостатком места на скамьях сидели на окнах, на ступеньках кафедры, или просто стояли. Проходя в это время по коридору, можно было слушать далеко раздающееся гоготанье в аудитории от рассказов и шуток причудливого профессора. Он был литвин по происхождению, своим мохнатым видом сильно смахивал на обезьяну, ходил до крайности грязно, говорил всем ты, любил начинать лекцию рассказом о новых похождениях по судебным местам, где он добивался возвращения купленного им и дерзко присвоенного себе одним его земляком имения, и нередко ссылался ради примера на свои семейные отношения. Если этого чудака, доживавшего свой век и затем вскоре умершего, не брать во внимание при оценке состава историко-филологического факультета в Казани в мое время, то состав этот, повторяю, был далеко не так дурен, чтоб мне можно было тяготиться своими товарищами. Преподавание по кафедрам нашего факультета, хоть в первое время моего пребывания в Казани и замещенным, большею частию, доцентами и приват-доцентами, а не полными профессорами, шло, как мне кажется, в данный момент не только не хуже, но даже лучше, чем оно шло, напр., в Одессе или в Киеве, где историко-филологический факультет, состоявший из старых профессоров, был вскоре почти совершенно уничтожен на некоторое время забаллотировками в совете.

Университетские отношения в Казани в то время, говоря вообще, были довольно удовлетворительны. Единогласия или полного мира между профессорами, разумеется, не было, но партии, на которые разделялся состав университетских преподавателей, были самые законные. Была группа людей либеральных, энергически отстаивавших интересы университетского самоуправления; была другая группа, которая к интересам самоуправления относилась равнодушно и обыкновенно стояла на стороне предложений или желаний попечителя. Это была, так сказать, консервативная партия. Были, наконец, люди, стоявшие в стороне от той или другой группы и не принимавшие никакого деятельного участия в борьбе университетских интересов.

 15 20160315 2076444060

 М.А.Ковальский

К этой последней принадлежат поляки, между которыми наиболее выдающимся лицом был профессор астрономии Ковальский. К либералам принадлежала наиболее талантливая и деятельная часть университетской корпорации; между консерваторами, за исключением Больцани, деятельных в науке и выдающихся способностями людей совсем не было. Но все эти либералы, консерваторы и нейтральные легко уживались между собой, и резких столкновений, подобных тем, какие в Киевском университете были постоянным явлением, или тем, какие проявились впоследствии в самой Казани и вызвали единовременный выход восьми лучших профессоров университета, в мое время совсем не было.

Мои личные отношения к членам своего факультета были очень хороши, и я не могу припомнить ни одного обстоятельства, которое бы могло теперь вызвать во мне досаду или сожаление. Стоит мне только вспомнить, как факультет был ко мне любезен в приеме и одобрении моей докторской диссертации, которая встретила себе камень преткновения в моих личных отношениях в Петербурге, как он немедленно после докторского диспута вошел с представлением об утверждении меня экстраординарным профессором, а через три месяца ординарным, чтобы не оставалось у меня никакого сомнения в существовании действительного расположения ко мне своего факультета. Я указываю на этот пункт тем с большим ударением, что были и теперь есть люди, которые любят приписывать мой переход из одного университета в другой какой-то моей особенной неуживчивости. Нет ни малейших оснований для объяснения этим свойством моего оставления как одесского, так и казанского университета. Если под неуживчивостью нужно разуметь неуменье примиряться со всевозможными обстоятельствами, как бы они ни были унизительны, то, действительно, это неуменье вполне присуще моему характеру, и я отнюдь не скорблю о том, что не обладаю противоположным качеством; но в Казани для меня не было никаких таких обстоятельств, с которыми было бы трудно примиряться. Напротив, университетские обстоятельства для меня были как нельзя более благоприятны. Были у меня хорошие, прилежные и талантливые слушатели, которых, уходя из университета, я оставил с глубоким сожалением; факультет для меня сделал все, что мог; совет не противодействовал факультету и принял меня в свою среду очень охотно; наконец, попечитель П.Дм.Шестаков, строгий и даже иногда суровый в отношении к некоторым другим, относился ко мне, как к своему собрату по науке (он тоже был филолог), с видимым расположением. Где же те обстоятельства, которые могли бы служить в Казани пробой моей уживчивости? Их совсем не было.

Я жил в Казани в той среде профессоров, к которой относилась большая часть деятельных сил университета: обстоятельство, которое делало мою жизнь в Казани довольно приятною.

 16 20160315 1966617305

 Э.П.Янишевский

Наиболее близкие, семейные отношения у меня были с профессорами физико-математического факультета Н.П.Вагнером, Э.П.Янишевским, Н.А.Головкинским; из преподавателей историко-филологического факультета наиболее частным посетителем нашего дома был Н.А.Осокин. Вагнер не был тогда спиритом и имел миросозерцание, совершенно противоположное, как мне кажется, теперешнему. Обладая слабым здоровьем, он деятельно и плодотворно занимался своей наукой (зоологией), находя себе достаточное признание не только среди отечественных ученых, но и в Европе. Он тогда готовил сочинение на конкурс, объявленный парижской академией, и получил за него премию. Янишевский тогда не был головой и был человеком вполне безупречной репутации. Головкинский и Осокин подавали тогда очень большие надежды, и, кажется, в значительной степени их исполнили. В кругу этих людей можно было себя чувствовать хорошо, и, кроме них, я пользовался расположением многих других, с которыми чувствовал себя солидарным во всех вопросах, касавшихся университета. Только в самое последнее время, когда шло дело о моем переходе в Киев, где я был уже выбран советом, эта солидарность несколько поколебалась от одного обстоятельства, в котором я не могу не признать за собой некоторой вины, хотя, быть может, и заслуживающей снисхождения.

Был поднят вопрос о возведении в почетные члены университета одного государственного деятеля. Я был в числе тех, которые горячо принялись за эту мысль, во-первых, потому, что чувствовал уважение к этому деятелю, а во-вторых, потому, что считал себя даже лично ему обязанным. Но против этой мысли были не только многие члены совета, но и попечитель. Сначала мы, тем не менее, стояли твердо на своем и думали повести дело, не смотря ни на оппозицию в совете, ни на неудовольствие попечителя. Но вскоре стало выясняться, что дело наше может не выгореть, препятствия к проведению его стали оказываться очень сильными. Наконец, приезжает в университет попечитель и выражает одному, другому свое неудовольствие по поводу затеянного нами представления в почетные члены лица, не пользовавшегося сочувствием в министерстве народного просвещения. Встретившись со мной, попечитель спрашивает меня, — правда ли, что и я принимаю участие в этой агитации. Я ответил, что принимаю, и даже очень живое, причем указал на резоны, заставляющие меня так действовать. Попечитель, по-видимому, соглашался с их основательностью, но, тем не менее, по своим соображениям довольно веского свойства советовал мне и самому бросить это дело и убеждать других прекратить его. В заключение он прибавил, что, во всяком случае, он не утвердит советского выбора, если он и состоится. Я обещался переговорить с другими и указать своим коллегам на выставленные им доводы против нашей агитации. Результатом моих переговоров было то, что часть подписавшихся под представлением в совете о возведении означенного лица в почетные члены университета, имея в виду, что дело может принять скандальный оборот, который ни в каком случае не может быть приятен лицу, которое мы хотим почтить своим избранием, высказалась за прекращение этого дела. Я также стал на эту сторону. Но были коллеги, которые никак не хотели помириться с таким исходом агитации. Они утверждали, что попечитель не осмелится не утвердить, коль скоро лицо будет выбрано, и что, во всяком случае, уступать ему не следует. В числе этих коллег были люди, мне близкие, с которыми расходиться во мнениях по вопросам такого рода мне было неприятно; но мы разошлись, и это охладило наши отношения. Быть может, люди, не желавшие прекратить начатого дела, были более правы, и мне следовало оставаться с ними, хотя уже немногими, до конца, ради принципа, что, в сущности, и более отвечало бы моим обыкновенным правилам и характеру; но в увлечении спора случилось иначе. Что я поступил в данном случае не вполне как следовало бы, на это мне впоследствии долго указывало раскаяние в своем поступке. Те, которые не хотели бросать раз начатого дела, хотя и безнадежного, поступали, быть может, неблагоразумно, но за то они оказались более выдержанными. Мне было жалко, что я оставался позади их, и это чувство сожаления и раскаяния послужило мне большим уроком на будущее время. В последующем течении моей жизни уже не было случая к подобному укору моей совести.

Если бы не было этого случая, где я разошелся с двумя-тремя университетскими коллегами, то, несмотря на свою репутацию неуживчивого человека, созданную мне некоторыми друзьями (не врагами), я имел бы право сказать, что у меня не было решительно никакого сколько-нибудь серьезного столкновения в Казани. Этим я обязан, быть может, главным образом тому, что во все время моего пребывания в тамошнем университете, тон давали порядочные люди, не допускавшие в университетских делах никаких крупных несправедливостей. И в факультете, и в совете дела шли настолько правильно, что могли быть между членами их только прения, разногласия, но не резкие столкновения, бывшие (кстати сказать) обыкновенным явлением в Киеве. В Казанском университете, как и в Петербургском, советом постоянно уважалась компетентность факультета в делах, до него касающихся, чего, как мы увидим, совсем не было в Киеве. А это обстоятельство чрезвычайно важно в деле сохранения мира в университетской корпорации. Представьте себе, что какой-либо член факультета делает представление о замещении вакантной кафедры тем или другим ученым. В представлении этом он указывает на ученые труды, принадлежащие его кандидату, делает им добросовестную оценку, определяет их значение в науке и вместе с тем характеризует с хорошей стороны нравственную личность лица, представляемого им для замещения кафедры. Факультет, единственный компетентный судья в оценке сделанного ему представления о замещении кафедры, одобряет его единогласно. Но вдруг это представление, хорошо мотивированное и получившее санкцию факультета, проваливается в совете и проваливается не почему-либо другому, как потому, что автор представления принадлежит к меньшинству, а не к большинству советской корпорации. И вот вам разом кровно оскорблен профессор, хлопотавший о замещении кафедры, оскорблен факультет, которому замещение кафедры также дорого, и, вдобавок ко всему, нанесен ущерб интересам преподавания. Возможен ли мир в таком университете? Возможно ли для сколько-нибудь преданных делу людей избежание столкновений? В Киеве подобные явления были обыкновенны; в Казани они, по крайней мере, в мое время были неизвестны. Этим был пресечен главный источник самых пагубных неприятностей и самых резких столкновений.

Вообще я должен сказать теплое слово в похвалу Казанскому университету. Университет этот, находящийся, так сказать, на границах Европы с Азией, во всяком случае, самый восточный университет в Старом свете, представляет собою не только любопытное, но и весьма, весьма почтенное явление.

Несмотря на тяжелые удары, какие ему пришлось перенести на своем еще коротком веку, несмотря на подвиги Магницкого, хлопотавшего о его закрытии, а когда это не удалось, удалившего из него лучших профессоров и сделавшего невозможным научное преподавание даже римского права и русской словесности, не смотря даже на то, что он был постоянно обираем другими университетами, перетягивавшими к себе его лучшие силы, он до самого последнего времени занимал очень видное место в среде других русских университетов. У него была своя школа математиков, воспитанная знаменитым Лобачевским, у него была и до сих пор существует школа химиков, созданная Зининым и Бутлеровым и распространившаяся по другим русским университетам; в нем процветало преподавание славянских наречий в лице Григоровича, посвятившего этому университету лучшую пору своей плодотворной жизни; он всегда имел крупных людей также и на медицинском факультете и иногда на юридическом (напр., Мейер). От удара, понесенного им лет десять тому назад, когда вследствие внутренних несогласий, его разом оставили семь или восемь человек и в числе их такие ученые и даровитые люди, как Вагнер30, Якоби, Головкинский, Лесгафт, Имшенецкий, — от этого удара, говорю я, он, кажется, и до сих пор не поправился. Да и где ж от него поправиться при совершенном безлюдье? Но учреждения ценятся не по одному моменту их деятельности, а по всей ее совокупности. Если приложить к Казанскому университету такую именно мерку, то смело можно сказать, что ни один из русских провинциальных университетов не выдержит с ним сравнения.

 

  • Комментарии
Загрузка комментариев...