ЖИЗНЬ МОЯ, ИЛЬ ТЫ ПРИСНИЛАСЬ МНЕ? (часть вторая)

386
18 минут

Снова в Москве, пионерский лагерь, Чистые пруды

            Тетя Леля с бабулей вернулись в Москву, в комнату в Мыльниковом пер. Со стороны органов каких-либо санкций по отношению к тете Лели не последовало, только ей, молодой женщине, только что окончившей техникум, было настоятельно рекомендовано немедленно оформить развод с Сергеем Артемьевичем, осужденному на 15 лет. Иначе ее не примут на работу, ни в какую государственную организацию. Ей пришлось  подчиниться, но и сразу после ареста С.А., и до его неожиданного освобождения в 1939 г., и потом, после второго его ареста в 1940 г.,  в течение еще 15 лет, тетя Леля, даже будучи после войны замужем за художником А.Б. Панковым, посылала С.А. какие-то продукты, лук и чеснок, не имея от него ни подтверждений в получении посылок, ни хотя бы весточки, что он жив.

            После 3-его класса летом на первую смену меня отправили в пионерский лагерь. Он был в прекрасном сосновом бору вблизи от ст. Лось.  Спали мы на длиннейшей террасе, коек 30 под окнами в ряд. Каждое утро раздавались резкие звуки горна, и была линейка с поднятием флага. Конечно, были массовые походы и игры. Группы вели там не ребята-вожатые, а хорошие преподаватели из окрестных поселков. Я пристрастился там к журналу «Техника молодежи», прочитал все номера за несколько лет. Там со мной произошел несчастный случай. Мы играли в салочки, я бежал вдоль забора, когда кто-то поставил мне подножку. Падая, я попал рукой между досок забора и со всего маху переломил обе кости правой руки посредине между кистью и локтем. В результате шока я не чувствовал боли, ощущал только какие-то мурашки на месте перелома и ужас от вида искалеченной руки. Перелом был закрытый, но вид был страшный: сломанная часть смотрела под острым углом назад, почти касаясь локтя. В детской больнице на Б. Полянке, куда меня доставили на машине, руку вправили, загипсовали, несколько раз делали рентген. Обратно меня привезли и уложили спать уже в 11 ночи, но ребята не спали, и когда все ушли, они обследовали мою загипсованную руку и успокоили, что Аркашке, виновнику моего падения, они, как следует, наподдали. Меня оставили в лагере на следующую смену, и к школьным занятиям все срослось и заросло. Благодаря опытным врачам-хирургам и контролю рентгеновским аппаратом все кости встали на место, эту руку я больше уже не ломал. Только страшный вид сломанной и перегнутой назад, к локтю, руки я не могу забыть до сих пор.

            До 1939 г. я часто на выходной, а иногда и посредине недели, приезжал к бабуле и тете Леле в Мыльников пер. У соседки Скотниковой, по моему разумению зажиточной женщины, были две дочки – необычайно красивая Римма, на несколько лет старше меня, и самой обычной внешности девочка моих лет Ира. У них была очень богатая библиотека дореволюционных книг, среди которых было большое собрание сочинений Понсюн-де-Террайля «Похождения Рокамболя или Серого человека». Строго говоря, это было чтиво невысокого качества, но с лихо закрученными сюжетами, похищениями, подземными ходами, стычками с соперниками и полицией, и т.п. Еще до Ельца я зачитывался этими приключениями, забывая обо всем на свете, да и потом я перечитывал Рокамболя вместо нашей хорошей классики.

            Мыльников пер. находится рядом с Чистопрудным бульваром. Как много рассказов и повестей известных писателей, моих сверстников, связано с Чистыми прудами! Зимой пруд расчищали и я часто катался там на коньках, конечно, это не Парк Горького, но зато совсем рядом с домом. Однажды в зале кинотеатра «Колизей» (я часто там бывал, а сейчас в этом здании театр «Современник»), во время сеанса упала тяжелая люстра. Не знаю точно, анекдот ли это, или чистая правда, но когда стали расследовать это происшествие, то выяснилось, что жильцы квартиры, расположенной над зрительным залом, неожиданно обнаружили у себя под паркетом металлическую крышку, завинченную большими гайками. Предвкушая, как всякие искатели кладов, ценную находку, они стали отвинчивать гайки, и вдруг болты сами ушли вниз, и раздался страшный грохот. Услышав от кого-то про это событие, мне сразу вспомнились наши собственные неудачные приключения в Ельце.

            Я уже упомянул, что С.А. в 1939 г. был отпущен и стал работать в Энергетическом институте. Естественно, в это время я жил с мамой, Г.Н. и Кириллом на Гоголевском бульваре. Однако помню, что в тот год на Первомайскую демонстрацию я ходил с С.А. Впрочем, вскоре о С.А. снова вспомнили, и он исчез из нашей жизни до 1955 или 1956 г., когда он, полностью реабилитированный, но уже согбенный и старый, без единого своего зуба, вернулся в нашу семью. О годах в заключении С.А. не рассказывал ничего, правда, говорил, что, несмотря на побои и пытки, он ничего того, что от него требовали, не подписал ни на себя, ни на других. И что только поэтому он остался жив. Как странно тогда была устроена наша жизнь – казалось бы, самые верные люди, вступившие в партию по своим убеждениям, несмотря на риск, еще до революции, в 1935-39 гг. безжалостно истреблялись, теперь об этом времени написано много.       

{Самылин Сергей Артемьевич. Родился в 1894 г., Пензенская губ., Краснослободский уезд, с. Ельник; бывший; член ВКП(б), (партстаж до 1917 года); начальник строительства завода Прожекторные угли. Проживал: г. Елец.

Приговор: обвинен по ст.58-7 11. Приговор: 15 лет лишения свободы.  

Источник: Книга памяти Липецкой обл.}. Я хорошо его помню, но его фото у меня нет.

             Однажды, видимо в 1940 г., на Первомайскую демонстрацию я ходил с Риммой. Юноши из 10 класса, где она тогда училась, добродушно подсмеивались надо мной, пятиклассником, как над «оруженосцем» красавицы. А Римма уже тогда действительно обладала какой-то замечательной утонченной красотой, мне думается, в ее облике было что-то похожее на юную Жаклин Кеннеди. Как жаль, что в трудные и голодные послевоенные годы, она, при согласии или даже поощрении своей мамаши, ради сытой жизни и материальных выгод для семьи, стала любовницей директора не то гостиницы, не то ресторана  «Москва». 

 

5-6 классы, жизнь на Кузнецком мосту

            После четвертого класса нас снова, словно магнитом, притянуло в дом на Кузнецком мосту, в то здание, что, наподобие короткой средней палочки в повернутой на бок букве «Ш», находилось посредине двора. В квартире №29 было 5 отдельных очень разных хозяев и не меньше 16 жильцов. Туалет был один, и по утрам к нему выстраивалась нетерпеливая очередь.             Поначалу в общей кухне тоже были керосинки и примусы, моей обязанностью было ходить с бидонами в керосинную лавку на углу Неглинки по соседству с Сандуновскими банями. В этой лавке с резким запахом керосина, нафталина и дешевого мыла обычно была очередь из 3-4 человек. Керосинщик брал очередной бидон, спрашивал сколько, иногда недоверчиво осматривал и оценивал емкость, опасаясь, что запрошенное не поместится, потом вставлял в горлышко большую воронку с раструбом и наливал литровой кружкой на длинной ручке, черпая керосин из железного бака, который непрерывно пополнялся из приоткрытого крана. Впрочем, вскоре после переезда в дом провели газ, поставили колонку в ванную и мы зажили, как и не мечтали.

             Когда-то всей этой квартирой владела зубной врач Анна Марковна Шиллингер, но ее уплотнили и оставили всего две большие комнаты, в одной из которых был отгорожен кабинет, где она вела прием пациентов. В качестве компенсации за беспокойство от них всем нам была обеспечена зубоврачебная помощь. Часто заходил с женой ее сын Владимир Иосифович, лет на 10 старше меня, он обладал недоступным для понимания талантом читать на расстоянии чужие мысли, ничуть не хуже, чем знаменитый Вольф Мессинг. Может быть, позже я расскажу о том, какой сногсшибательный сеанс он по моей просьбе устроил для пятерых моих друзей, когда я учился в МИФИ. Но пока – об остальных жильцах этой квартиры. Рядом с входной дверью в небольшой комнате жила Екатерина Петровна, или просто тетя Катя – вершительница судеб многих жильцов всего комплекса из трех зданий. Она, прямо как энциклопедист, была в курсе жизненных коллизий и семейных отношений большого числа людей, целыми днями наблюдая двор из своего окна,  некоторых в доме она держала в страхе. Злые языки утверждали, что она то ли платный, то ли добровольный агент органов. Хотя ее заставали и за более прозаическими проказами с чужими кастрюльками. Я же видел, что это была пожилая, полная, не злая, энергичная и очень подвижная женщина, не имеющая своей семьи, но жаждущая деятельности и нашедшая свое призвание играть активную роль в жизни тех людей, которые ее окружают.

            Рядом с нашей комнатой, дверь в дверь, жил мой друг Игорь Ганев со своей мамой детским врачом Марией Васильевной Мамченко, имевшей когда-то связь с болгарином, ставшим в своей стране много позже высоким то ли военным, то ли государственным деятелем. С Игорем мы были очень дружны в течение всей первой половины жизни. Мы ходили в две разные школы (№ 635 – моя, и №170), находящиеся в одном дворе напротив Филиала МХАТа на ул. Москвина (Петровский пер.). Игорь был рослый мальчик, и разница в возрасте (я был немного старше) нами не ощущалась. Нам купили роликовые коньки. Для устойчивости пара передних и пара задних колес были по разным сторонам платформочки, которая ремнями крепилась к ботинку. Ролики еще не были широко распространены, поэтому нам льстило внимание прохожих. Мы катались не только рядом с домом, но совершали рейсы в Мыльников пер. и обратно. Все было бы хорошо, если бы мы знали, как на роликах тормозить. Палок, наподобие лыжных, нам никто не предлагал, и поэтому опасный спуск по Пушечной улице мы преодолевали зигзагами, цепляясь для остановки за выступающие части домов на обеих сторонах улицы. Как только при этом мы умудрялись избегать падений и травм…

            Удивительно мало я могу вспомнить о периоде 5-6 классов: две-три фамилии, среди них – Алла Лутовинова – отличница с двумя красивыми косами, с ней у меня наметился какой-то неформальный контакт и на уроках и на литературных вечерах, устраиваемых ее родителями в их доме. Ее фото я стащил со школьной Доски почета в первый же день каникул. Очень жаль, что потом фото где-то затерялось, но вот пишу, и сама она, как живая, встает в моей памяти.

            Не могу не отметить, что, видимо, мама моя была просто безупречным работником, ведь после ареста и осуждения С.А., мужа ее родной сестры, она продолжала стенографировать и печатать (это в то время!) материалы всех заседаний и пленумов Молотовского райкома партии. 

 

Кашира, начало войны

            На дачу после 6-го класса в конце мая 1941 года мы выехали в Рыбачью слободу на дальней окраине Каширы. Ехали мы на небольшом грузовичке, я в открытом кузове, набитом старой мебелью и тюками с матрасами, придерживал плетеные корзины с большими бутылями с керосином. Домик, в котором мы поселились, стоял на отшибе у самой кромки леса, Ока текла всего в 50 шагах от окон. Сзади дома был крутой склон  высокого холма, откуда месяц спустя я наблюдал и ближние воздушные бои и, по ночам, нити прожекторных лучей и вспышки от разрывов зенитных снарядов у южных подступов к Москве. Но пока все было спокойно, и я от души занимался рыбалкой, сбором ягод и ранних грибов. За хлебом и опять же за керосином я ходил за 3 или 4 км в центр Каширы, всякие крупы и сахар мы привезли на все время из Москвы, а овощи покупали в слободе. Второе лето меня донимали регулярные жестокие приступы малярии. Избавление (на всю жизнь!) пришло как из сказки. Некая старушка в этой слободе посоветовала: «А ты, касатик, набери рано утром по росе желтых лепестков лютика едкого (этот цветок она называла как-то по-другому), привяжи бинтиком к запястью, вспухнет волдырь, вся болезнь-то и пройдет, как только он лопнет». Не испытать такого простого средства было просто нельзя. И вот чудо, действительно, с того утра, когда я проснулся от сырости на подушке, ни одного приступа малярии больше не было. Несколько раз я с мамой ездил в Москву и обратно, причем от станции Белопесоцкая через наплавной мост до нас было всего  5 км, заметно ближе, чем от станции Кашира, расположенной в отдалении от города.

            Однажды я вбежал в дом к Григорию Николаевичу с криком «Соседи по радио слышали, что мы воюем с немцами!». Он осторожно переспросил меня, с немцами против кого-то, или мы сами против немцев? Этот вопрос не удивителен, мы недавно заключили с немцами пакт о ненападении и любые сомнения в его целесообразности жестоко подавлялись.

            Наша жизнь изменилась не сразу. Прошло около месяца, прежде чем мы вернулись в Москву. Каждый вечер до поздней ночи с вершины холма я наблюдал, что делается в небе над Москвой за 100 км от нас, несколько раз днем немецкие самолеты пытались разбомбить железнодорожный мост через Оку, но наши истребители и зенитчики не дали это сделать.

Снова Мыльников переулок (улица Жуковского)

Однако в Москве, когда мы вернулись, изменения были заметны. Вечером в небо во многих районах города девушки-бойцы противовоздушной обороны поднимали аэростаты, которые, благодаря стальным тросам, не давали редким прорвавшимся самолетам возможности снижаться и производить прицельное бомбометание. Продукты с магазинных полок быстро исчезли. На хлеб были введены карточки. Тетя Леля на долгий срок была командирована в Акмолинск. Все наши соседи тоже разъехались, кто куда. У Надюши Докторович, начинающего адвоката, в первые же дни войны убили мужа Соломона – добродушного, исключительно приятного молодого человека (мы все звали его просто Моня, несмотря на его громадный рост), и она уехала к родным переживать это горе. Татарская чета из ближней (к нам) комнаты надолго уехала в Монголию. Куда-то вглубь России от возможных опасностей увезла своих дочек мамаша Скотникова. Мы с бабулей остались в квартире в Мыльниковом переулке одни.

Помнится мне, что в конце сентября к нам позвонил Григорий Николаевич и сказал, чтобы я немедленно обошел окрестные магазины и купил бы возможно большее количество пачек сухого кваса (действительно, к той поре, кроме них и пачек желудевого кофе в свободной продаже уже давно ничего и не было), сам он, сколько сумел, уже купил. На Кировской я нашел магазинчик с сухим квасом, его никто не брал – в то время не до кваса было. Продавщица была поражена, когда я начал заполнять этими пачками чемоданчик и большую сумку, всего около 20 кг. Удивленные покупатели, искавшие купить чего ни будь съестного, спрашивали, зачем мне столько кваса? Но я хотел еще разок придти в этот магазин и не объяснял, что в пачках-то этих фактически черные размолотые сухари с добавком солода. Оттащив покупку домой, я быстро прискакал обратно, но хитрость моя, конечно, была разгадана и никакого кваса ни в этом, ни в каком-либо другом магазине, уже не было. Тем не менее, подсказка Г.Н. сыграла громадную роль. Мы растянули этот золотой запас надолго, и если бы не он, может быть, мы с бабулей и не выжили, когда она либо потеряла, либо у нее вытащили наши хлебные карточки.

            Во время частых воздушных тревог полагалось спускаться в бомбоубежище – подвал соседнего дома или спешить в метро Красные ворота (ближайшая станция метро – Кировская была закрыта всю войну, там, под зданием почтамта, находился Главный узел связи). Однако все это было для нас очень сложно и мы с бабулей решили оставаться в коридоре в центре квартиры на 2-ом этаже, под защитой двойных и тройных толстых кирпичных стен старого добротного 6-этажного дома. Даже упавшая однажды в 50 метрах от нас бомба, разрушившая на соседней улице Машкова посольство одной из Прибалтийских стран, не изменила нашего решения. Иногда во время налетов, когда разрывы зенитных снарядов слышались особенно близко, бабуля призывала Святого Николая спасти и защитить нас. В церковь она никогда не ходила, но Святого Николая очень уважала, знала, что он есть, и считала его защитником всей нашей семьи.

            Примерно так же отнеслись мы в горячие дни октябрьской (16-19 числа) паники к идее эвакуации, когда тетя Леля из Акмолинска телеграммой потребовала, чтобы мы выезжали из Москвы с ее «Транстехпроектом». Ходили слухи, что немцы могут взять город, везде жгли документы, пахло гарью. В самом деле, мы сначала не решились ослушаться, собрали две котомки и двинулись к площади трех вокзалов, чтобы найти нужный эшелон. Но, выйдя на спуск к площади у здания МПС, мы увидели колыхающиеся толпы народа, поняли, что там нас задавят, прежде чем мы найдем нужный эшелон, повернули назад и с облегчением вздохнули дома. Отец вызвал меня к себе и послал получить за него на складе фабрики «Трехгорка» 1 пуд муки, раздаваемой, чтобы не досталась немцам, всем сотрудникам фабрики. А вскоре наши войска отогнали немцев от Москвы, и больше идея уехать в эвакуацию у нас не возникала.

На «Трехгорке» отец последний раз работал по специальности инженером. Рабочая карточка, вместо служащей, значила гораздо больше, чем мизерная разница в зарплате, поэтому он устроился вахтером в ЦУМ (Центральный универсальный магазин), совсем рядом с домом. Отец был большим театралом, любил музыку, имел дома массу пластинок (естественно, старого формата, на 78 оборотов в минуту) симфонической музыки, оперных арий. Он знал репертуар многих театров, интеллектуальная жизнь продолжалась у него и в виде участия в постановках классических пьес в самодеятельном театре коллектива сотрудников ЦУМа. Из-за солидного возраста (он родился в 1886 г.) призыву в армию отец не подлежал. Какой-то небольшой период до своей смерти  у него в комнате жила его мать, моя бабушка Екатерина Ивановна Лазарева.

Мой приятель из 6-го класса 635 школы Богданов, так же как и я, оказался без строгого присмотра со стороны родителей. Школы осенью 1941 г. в Москве не работали, и мы были предоставлены сами себе. Дома сидеть было скучно, днем мы слонялись без дела, зато вечером все для нас оживлялось, мы вылезали на крышу его дома, а жил он на ул. Горького в доме, где весь первый этаж занимал Елисеевский магазин. Фактически в нашем распоряжении были крыши трех или четырех тесно стоявших домов. Во время воздушных тревог жильцы этих домов стремились как-то укрыться, а мы вылезали на крышу собирать горячие осколки зенитных снарядов, которые, падая, пробивали железную крышу и застревали в ней. Гром от разрывов снарядов, мечущиеся в поисках цели лучи прожекторов и противный ноющий вой мотора вражеского самолета где-то в высоте – все это воспринимались нами как грандиозное зрелище, участниками которого мы себя ощущали. Опасность быть пораженными осколками с острыми рваными краями, весом по 100-200 граммов, была велика, но мы, по глупости, были уверены, что осколки от наших снарядов нас не тронут. Зажигательных бомб вблизи от нас на крыши не попадало, так что проявить свое геройство с пользой для дела нам не удалось. Вскоре Богданов куда-то уехал, наступили холода и голодное время, так что эти опасные развлечения прекратились сами собой.

Зимой и весной 1942 г. нормы хлеба и выдачи по карточкам продуктов были очень скудны, как ни старалась бабуля что-то варить и отрывать от себя лишний кусочек хлеба для меня, чувство голода я испытывал все время, когда не спал. Мама, работая в райкоме партии, иногда звонила мне, что в столовой ей дали кусочки хлеба, оставшиеся после обеда всего начальства. Мама делила их между Кириллом, умирающим от туберкулеза в комнате на Кузнецком мосту отчимом Г.Н., и мною. Еще одна деталь того времени – карточки на хлеб и на продукты надо было «прикреплять» к определенному магазину, от выбора которого часто зависело сколь ценными  или  питательными продуктами удавалось их «отоварить». Большой удачей было прикрепить карточки в булочной на углу ул. Кирова и Бульварного кольца, там царил запах свежеиспеченного хлеба. Пекарня была где-то рядом, румяные батоны были ничуть не хуже, чем до войны. Иногда удавалось их тут же сменять на банку тушенки.

© Н.В. Лазарев

 Москва, 2005-2018

  • Комментарии
Загрузка комментариев...